Кровь драконов: Недостойный наследник

Глава первая

Пламя разгоралось. Облизывало стены, заглатывало балки, скрывало за собой обугленные развалины и растекалось по земле горячей рекой. Воздух на улицах звенел от жара и в нём тонули беспомощные крики. Огонь не выбирал. Он сжирал и кривой домишко, всем соседством возведённый, и каменные палаты с резными ставнями, и торговые палаты. Плевать ему было, что именно поглотить: барский ли сундук или убогий узелок. Стихии всё одно: уничтожает ли она своей яростью единственное нажитое непосильным трудом жильё или лишь малую толику чьих-то богатств: всё становилось углём. В небо рвались клубы дыма, тёмной полосой разделяя его пополам. Позже об этом будут говорить как о дурном знамении, сулившем стране очередной раскол, а пока десятки ног стремились сбежать из этой ловушки.
Люди тащили в руках то немногое, что спросонья успели схватить. Дети ревели, вцепившись в подолы матерей, старики ковыляли, опираясь на палки и друг на друга.

— Да шевелись ты! — кричал бородатый мужик, таща за собой жену с младенцем на руках. — Не до этого сейчас!

— А как же корова? — всхлипывала та, оборачиваясь. — Мы ж её с осени...

— К Первородному корову!

— Детей не растеряйте! — пытался перекричать толпу стражник, безуспешно пытаясь навести порядок.

Толпа кипела. Кто-то, озверев от страха, толкал соседей локтями и плечами, пробивая себе дорогу. Кто-то, наоборот, подхватывал споткнувшегося на брусчатке незнакомца, рывком ставил на ноги и пихал вперёд. Ещё больший хаос создавали животные, сбежавшие из дворов: они пугались шума и запаха гари, путались под ногами. А больше всех бесновались птицы: кричали, покидая родные места, оповещая о трагедии ближайшие земли.

Слабый рассветный луч на мгновение обозначил контуры последних уцелевших крыш — и был безжалостно стёрт с неба наступающим дымом. Тот его накрыл, задушил, смёл так легко, как стирают с карты деревню, которой больше нет.

Столица сгорала, чтобы родиться вновь. Умирала, ведь только праведным огнём можно было вывести из неё всю эту грязь.

***

Лето выдалось знойным: Бирша лишь на пару вёрст увёл коня от родных стен, а тот уже покрылся мыльной пеной, но ему было плевать. Эмоции били через край, а выплеснуть раздражение дома не получалось — оставался один метод: скачки. Мимо проносились деревья и кусты. Из-под копыт разгорячённого жеребца вылетали комья земли с растерзанными полевыми цветами. Юноша обходил стороной торговые тракты и, свернув в поля, бешеным галопом гнал коня к лесу.

— Давай, давай, ну же! — Обычно он себе такого не позволял, но сейчас набранной скорости было мало. Ещё быстрей, ещё, ещё! Из кустов взметнулась испуганная птица. Жеребец вздрогнул, но с маршрута не свернул. Под громкий свист своего ездока он перепрыгнул через овраг. Ещё через несколько сажен Бирша резко натянул поводья вправо. Конь затормозил, недовольно всхрапнув, резко развернулся на месте и рывком понёсся в сторону. Ещё один прыжок — через поваленное дерево — и раскалённое солнце осталось позади, не в силах пробиться сквозь густую сень листвы. По телу юноши разлилась долгожданная прохлада: наконец они в лесу.
С галопа жеребец перешёл на тяжёлую рысь. Копыта глухо и мерно уходили в землю, оставляя за собой дорожку из неровных следов. Ноздри раздувались, ловили новые запахи. Уши вздрагивали, внимали каждому шороху. Здесь, в чаще, жизнь кипела иначе — зверьё было куда смелее, чем в открытых полях.
Не прошло и десяти минут, как отчий дом скрылся из виду — теперь его не разглядеть, даже всмотревшись. Бирша выдохнул, наклонился вперёд и похлопал коня по потной шее. Раздражение наконец отступило.
Конь, уловив перемену, сначала неохотно сбавил ход, а потом и вовсе перешёл на шаг, вытянул шею и выдернул поводья из ослабевших рук. Бирша и не сопротивлялся: места здесь были знакомые, и бдительность казалась излишней.

Тишина.

Шуршала, танцуя под ветром, листва. На землю пробивались редкие солнечные лучи, а растрёпанные каштановые волосы щекотали щёки. Лёгкий бриз приносил запах воды, со всех сторон звенел птичий щебет. Из памяти ещё не выцвели образы безжизненной, невыносимо долгой зимы, и оттого находиться здесь, в самый разгар лета, было вдвойне приятно. После зимы, что душила всё живое, каждый лучик солнца казался даром, ниспосланным богами, а сам лес ощущался раем.
Внутренние ощущения подсказывали, что с момента побега минуло около часа. Его, наверное, уже хватились. Но это был не первый раз: после ругани с отцом искать мальчишку в окрестностях поместья считали бессмысленным. Своих людей Бьярке посылал по следу лишь однажды — когда его старшему сыну было лет десять. Теперь же это стало чем-то вроде необходимого на неделе светского мероприятия: мальчишка пытался доказать свою правоту, обламывал щенячьи клыки о толстую шкуру своего отца и скрывался до вечера. За «щенка» не беспокоились: раз уж он так яростно кусался дома, то во внешнем мире его никто обидеть не в состоянии. К ужину семейство остывало, и в зале воцарялась гробовая тишина — иллюзия мира и недолгие мгновения перемирия.

Но сейчас... Сейчас только полдень. Биршу никто не найдёт, да и искать не будет. Никаких указаний, советов, тренировок. Нет этих глаз — оценивающих, жгущих льдом. Отцовских глаз. Тех, что всё чаще глядели в зеркалах. Наследник Габеледжи неотвратимо становился всё больше похож на строгого родителя, вопреки всем попыткам остаться собой. К чёрту. Он заслужил немного спокойствия. Не сдержавшись, юноша позволил улыбке тронуть свои губы. Он отпустил поводья, откинулся в седле, позволяя усталым мышцам наконец обрести покой, и распустил волосы, высвободив их из небрежного пучка на затылке. Его ждало любимое озеро и долгие, ничем не омрачённые часы наедине с книгами. Разве мог быть день более совершенным?

***

Кожаная сумка с глухим грохотом шлёпается на каменный пол. Звук отражается от стен сухим эхом, будто подтрунивают над спешкой. Шутка ли: ноша была набита до отказа. В ней и книги, и ленты для волос, и перчатки, и даже недопитая фляга. Бирша пытается захлопнуть дверь, но слишком поздно — рослый мужчина, гнавшийся за ним по пятам с дурацкими причитаниями (ну точь-в-точь придворная нянька!), втискивается в комнату, словно клин в щель.
— Хватит.
Голос режет, как плеть. Бирша замирает, впиваясь взглядом в грудь наставника — слишком высокого, слишком непробиваемого, слишком близкого. Приходится задирать голову. Мальчишка ненавидит эту унизительную необходимость и потому делает несколько коротких, стремительных шагов назад, пытаясь отвоевать хоть немного воздуха.
— Отец мог бы...
— Не начинай.
Айкхельм вздыхает, потирает переносицу. Вечная война между ними - такая же старая, как эти стены. С трудом добытое спокойствие младшего Габеледжи даёт небольшую, но ощутимую трещину. Дверь со скрипом закрывается. Юноша вздыхает, пытается принять неизбежное и вновь поднимает на наставника недобрый взгляд. Зубы покрепче сжимает, чтобы раньше времени не сорваться. Их разница в росте была колоссальной. Подобные ситуации всегда становились унизительными. Бирша ненавидел смотреть на мир снизу вверх. Когда же, наконец, он перерастёт это неудобство?
— Так не может продолжаться. — Айкхельм складывает руки на груди и нависает над юношей. Тот отступает ещё на шаг, отчего ногой упирается в кровать. Зато голову задирать уже не нужно. Маленькая, но победа.
— Отец мог бы мне больше доверять.
— Опять ты за своё.
Бирша и не думает сдаваться. Вопреки всем просьбам и приказам, Бирша вновь возвращается к своим глупым идеям и препираниям. Мужчина тяжело вздыхает и качает головой. Он — верный пёс, разрывающийся меж двух огней: пытался успокоить Бьярке, старался вразумить юнца — и всё впустую.
— Ваш отец старается. Мы уже не раз обсуждали этот вопрос, но каждый раз своим поведением вы... — Теперь уже Бирша закатывает глаза. Бедный наставник запинается, не ожидавший такой наглости. И, конечно же, мальчишка тут же пользуется этой растерянностью и усиливает напор своих громких доводов.


— Айкхельм! — Бирша театрально взмахивает руками, и в его голосе проскальзывают заговорщицкие нотки. Он так и подначивает мужчину выбрать свою сторону. — О каком сомнительном поведении может быть речь? Я исправно выполняю все приказы и поручения моего отца, а после его ученики...
— Это лишь ученики, а ты — его сын! — Резкий взмах руки, голос Айкхельма режет воздух. Молодая кровь снова закипает, ботинок отправляет сумку в беспомощный полёт, книги веером разлетаются по полу.
Его план раскрылся, провалился и это было понятно с самого начала. В будущем мальчишке нужно будет участвовать в дебатах куда сложнее этих, а он вновь так облажался! Бирша шумно вздыхает, стараясь вернуть себе самообладание, с силой кусает щёку изнутри. Раздражение накатывает волнами, причиной стало даже не то, что Айкхельм позабыл о субординации, юноша ведь и сам грубил, первый начал, первый напросился. Основной проблемой было то, что ему уже вот-вот исполнится двенадцать, а он ни на йоту не приблизился даже к тем бездарностям, что отец готов выгнать с обучения! Даже собственный наставник не может объяснить, что же мальчишка делает не так. Оба мужчины прикрываются дисциплинарными проблемами, а ведь они возникают лишь после очередного отказа перейти на ступень выше. Как бы Бирша не старался, успокоиться у него не выходит, а затянувшаяся пауза делает ситуацию всё более нелепой и взрывоопасной. Очередной вздох. Наставник ждёт оправданий, а голубые глаза юнца лишь сужаются от немой злости.
Он ужасно, до жути, похож на отца в такие моменты.

— Разговор окончен. — Короткий, отсекающий жест рукой. Бирша поднимает сумку с пола, начинает разбирать устроенный погром. Движения резкие, рваные. Книги отправляются на полку, фляга летит на кровать.
— При всём уважении, молодой господин, напоминаю: Вы не имеете права так разговаривать со старшим по званию. — Казалось, ещё секунда — и Бирша либо сломает себе зубы, слишком сильно сжав челюсти, либо не сдержится и воспользуется кулаками. Но раздаётся вздох, другой. Юноша расслабляет плечи, потом встаёт чуть прямее, расправляя их, пусть от извечных тренировок мышцы и ноют без перерыва.
— Я знаю, Айкхельм. Завтра делай со мной что угодно. Сегодня же мне хватило зубоскальства с отцом. Мы оба хороши. А сейчас — прошу, оставь меня... — Злоба в его голосе сменилась тяжёлой, каменной усталостью. Сложно понять, что именно его опечалило больше — собственный поступок или несправедливость мира. Наставник молча качает головой, проводя рукой по своим сложно заплетённым и уже тронутым сединой волосам. Он порывается что-то сказать — утешить ли, приструнить ли снова, — но в итоге остаётся безмолвным. Эти секунды тянутся вечностью, но наконец Айкхельм разворачивается и уходит, притворив за собой массивную дубовую дверь без единого звука.
В этой перепалке не оказалось победившей или проигравшей стороны: наставник лишь отметил про себя, что с годами старший отпрыск Габеледжи всё лучше держит себя в руках. Раннее всё могло бы закончиться жалким, но всё же рукоприкладством. Сейчас юноша всё больше походит на дворянина: старается держать лицо и не хамить в открытую, хотя видно, каких нечеловеческих усилий ему это стоит. Мальчишке же даже за мелкие проявления своего характера несомненно стыдно: этот человек всегда был для него куда большим примером, чем отец, но в последнее время всё стало так запутанно, что жестокие слова сами вырывались наружу, обжигая самых близких. От этого яда не убереглись ни младшая сестра, ни даже мать.