Кровь и лунный пепел

Клинок Пустоты

Каменный червь полз, скрежеща. Черные глаза-пустоты впились в Алину. Холод Ренардова прикосновения на ее почерневшей руке стал единственной реальностью. Внешний грохот атаки Каина слился с ревом чудовища.

— Дай! — хрип Ренарда был полон не просьбы, а приказа умирающего командира. Его тьма была мертва, но воля – острее клинка.

Алина закрыла глаза. Внутри – не яд, не сила. **Бездна.** Ледяная, бездонная пустота после отданной боли. Она вцепилась в нее мысленно, как в последний якорь, и **выдернула**. Не сгусток – **абсолютную пустоту**, холоднее космоса.

Впила ее через руку – в Ренарда.

Он **взвыл**. Не от боли – от **исчезновения**. Его тень испарилась. Кожа стала прозрачной, обнажая темные прожилки. В глазах – только черная бездна, зеркалящая ее собственную.

Рука Ренарда рванулась вверх. Из пустоты между его пальцами **вытянулся клинок**. Не из тени. Из **ничего**. Абсолютный вакуум, искажающий свет вокруг. Холод от него выжигал воздух.

Червь был в метре. Каменная пасть, шипящая черной слизью, разверзлась.

Ренард двинулся. Не встал. **Пополз** навстречу, держа клинок Пустоты. Казалось, его вот-вот раздавит.

Клинок ткнули вниз. Не в пасть – в слизь на пути чудовища.

Беззвучный взрыв не-материи.

Слизь, камень под ней – исчезли. Не распались. Стирались с реальности. Образовалась круглая пропасть до самого основания гриба. Червь, лишенный опоры, рухнул в яму с оглушительным скрежетом.

Ренард замер на краю. Клинок дрожал. Его тело светилось жутким фосфоресцирующим туманом – последним следом его сущности.

Внезапно забил Источник.Черная вода взметнулась фонтаном, ударив в своды. Волна ультрамариновой энергии рванула от него, сметая пепел. Она прошла *сквозь* Алину и Ренарда.

Боль в руке Алины исчезла. Чернота спала, оставив мертвенную бледность. Пустота внутри... заполнилась.

Тишина после падения каменного червя была звенящей и недолгой. Гул атаки Каина снаружи, приглушенный на мгновение, вернулся с удвоенной яростью – теперь к нему примешивался нарастающий, низкий гул *изнутри* храма. Казалось, сам камень сводов запел под невыносимым давлением. Трещины поползли по стенам, как черные молнии, осыпая пол осколками костяного камня.

Ренард лежал на краю пропасти, выдолбленной его Клинком Пустоты. Дрожь, сотрясавшая его тело, постепенно стихла, сменившись леденящей неподвижностью. Его рука, еще недавно сжимавшая оружие из Ничто, была безвольно раскинута. Кожа казалась полупрозрачной, восковой, пронизанной темными, как чернила, прожилками. Глаза были закрыты, но под тонкими веками не чувствовалось движения – лишь глубокая, бездонная чернота. Фосфоресцирующий туман, окутывавший его после удара, рассеялся, оставив после себя запах озона и… пустоты. Холодной, абсолютной.

Алина подползла к нему, игнорируя онемение в своей собственной, лишь недавно почерневшей руке. Теперь она была мертвенно-бледной, как у трупа, и холодной на ощупь, но чувствительность медленно возвращалась, принося с собой мурашки и слабость. Она коснулась его шеи – пульс был еле уловимым, нитевидным, как дыхание умирающей птицы. Но он был. И это крошечное биение в ледяной плоти было чудом.

Волна ультрамариновой энергии, вырвавшаяся из Источника и прошедшая *сквозь* них, все еще отдавалась в костях. Она не принесла силы. Она принесла **осознание**. Холод, заполнивший внутреннюю пустоту Алины, был не ее. Это был **холод Лона**. Древнего, спящего, а теперь – пробуждающегося. Он был голоден. Он был зол. И он чувствовал их. Чувствовал, как два крошечных осколка чего-то чужеродного и… *вкусного* в своем святилище.

«Он взял Плату...» — эхом отозвался в ее сознании ледяной шепот Хранительницы. «Лоно отверзлось... Оно видит. Оно хочет.»

Слова повисли в воздухе, отягощенные ужасом. Алина подняла голову. Хранительница стояла на своем пьедестале, но ее сплетенное из корней и теней тело было обращено не к ним, а вглубь гигантского зала. К той самой точке, откуда шел нарастающий гул. Там, в кромешной тьме за последними грибами-исполинами, **что-то** смещалось. Не физически, а… *концептуально*. Сама темнота сгущалась, приобретая плотность, тяжесть. Казалось, пространство там прогибалось под незримой тяжестью. И в этой сгущающейся тьме медленно, неотвратимо открывались **два глаза**.

Не глаза, как у Хранительницы – угольки пустоты. Нет. Это были гигантские, как озера, **пропасти**. Не черные, а цвета **глубинного льда** – мертвенно-синие, светящиеся изнутри холодным, нездешним светом. В них не было ни зрачков, ни выражения. Только бесконечная, бездумная **жажда** и древняя, всепоглощающая **ярость**. Взгляд Лона Отца скользнул по залу, по разбитым грибам, по Источнику, по Хранительнице… и остановился на Алине и Ренарде. Холод внутри Алины **взревел**, отозвавшись ледяной волной тошноты и животного страха. Она почувствовала себя букашкой под взглядом гиганта, готового раздавить ее без мысли.

Снаружи грохот достиг апогея. Раздался оглушительный, победный рев – не человеческий, а механический, как сирена гибели. Свод храма над входом **взорвался** внутрь. Глыбы костяного камня, величиной с дом, рухнули в зал, сметая грибы, поднимая тучи пепла. В образовавшийся пролом хлынул ослепительный луч искусственного солнца – свет мощных прожекторов. В его центре, на краю обвала, стояла фигура.

Каин.

Он сбросил зеркальный шлем. Его лицо, изборожденное старыми шрамами и новым безумием, было обращено не к разрушению, которое он учинил, а к глубине зала. К тем самым открывшимся глазам Лона. В его глазах не было триумфа. Был **ужас**. Древний, первобытный ужас существа, увидевшего нечто, что не должно было пробудиться. Он поднял руку – в ней был не световой меч, а странный, покрытый рунами артефакт, похожий на компас. Стрелка на нем бешено вращалась, указывая прямо в сердце сгущающейся тьмы.

— Нет… — его голос, хриплый и сломанный, едва был слышен сквозь грохот. — Не сейчас… Еще не… — Он рванулся вперед, не к Алине, не к Источнику, а прямо к провалу, к глазам Лона, с артефактом, поднятым как щит или… как жертвоприношение. — ЗАКРОЙСЯ! — завопил он, и в его крике была мольба. — Я ЗАПЕЧАТАЮ…