Кровь и Пепел

АРКА VI — «Ловушка, смерть, предательство и Безымянный»(Гл. 33-37)

Глава 33. «Костяной тракт»

Костяной тракт начинался не табличкой и не воротами.

Он начинался тишиной.

Не той тишиной, что приходит, когда лес засыпает, а другой — когда люди перестают ходить. Когда дорога остаётся, но жизнь уходит с неё, как вода из трещины.

Они свернули на северо-восток во второй половине дня, когда солнце стояло низко и свет становился грязно-золотым. Освальд вёл их без лишних слов, выбирая поворот так, будто выбирал не дорогу, а исход — жить или быть взятыми. И чем дальше они уходили от деревни, где доносят за три лунара, тем явственнее становилось: привычная жизнь осталась позади.

Мара всё пыталась держать тепло — говорила с ними, задавала вопросы, шутила неловко. Но шутки звучали так же, как смеются в больнице: чтобы не слышать, как кто-то стонет.

— Значит, Костяной тракт… — прошептала она, когда первый верстовой столб показался из-за холма. — Почему так называется?

Освальд не оглянулся.

— Потому что по нему ходили тогда, когда всё было хуже, чем сейчас, — ответил он. — И потому что здесь легче исчезнуть… но легче и умереть.

Эйра шла молча, чуть в стороне. Она не смотрела на верстовые столбы. На них не стоило смотреть: старые каменные метки были изъедены дождями, а резьба на них — словно… словно чьи-то рёбра. В некоторых местах камень был обтянут тем же морн-камнем, который Роуэн видел на оружии Инквизиции. Роуэн не понимал, откуда он тут — на забытой дороге, в нескольких десятках вёрст от оживлённого тракта. Но в мире, где страх стал ремеслом, камень тоже мог быть ремеслом.

Роуэн шёл последним. Он держал руку на груди — не потому что было холодно, а потому что там, под плащом, лежала сфера.

Сфера молчала.

И это молчание делало её тяжелее любой железки.

Иногда Роуэн ловил себя на мысли: если бы он мог, он бы выбросил её прямо сейчас. В грязь. В кусты. В яму. Но потом перед глазами вставал Ноксхольм — тот, которого он никогда не видел, но который уже ощущал кожей: город, где умеют искать по крови, а не по следу.

Если он выбросит сферу, её найдут другие. Найдёт кто-то, кто сделает из неё поводок. И тогда их охота станет охотой на всех.

Он ненавидел эту вещь, как ненавидят цепь, которая не режет кожу, но ограничивает воздух.

К вечеру они прошли ещё с десяток вёрст и остановились у старого придорожного камня, похожего на надгробие. Освальд велел разжечь огонь так, чтобы дым уходил в ложбину. Огонь получился маленький, злой — как свет в подвалах.

Мара дала каждому по кусочку хлеба. Остался один лунар и горсть искр — всё, что у них было после “Кривого Колеса”. Еды — на день, если экономить.

— Надо было взять ещё, — тихо сказала Мара.

— Надо было не жить в мире, где за хлебом идут к доносчику, — отрезала Эйра.

Мара вздрогнула, но не ответила. Она не спорила с Эйрой — она пыталась пережить её. Как переживают бурю, надеясь, что потом останется хоть какой-то дом.

Роуэн разломил хлеб на четыре части, отдал свою половину Маре.

— Ты больше дрожишь, — сказал он.

Мара хотела отказаться, но взяла. Взяла так, будто это не хлеб, а обещание.

Освальд сидел чуть дальше, глядя в темноту. В темноте было что-то не так: слишком ровная тьма, как будто лес здесь не лес, а декорация, поставленная вокруг дороги.

— Скажи честно, — наконец произнёс Роуэн. — Нас ведут?

Освальд не ответил сразу. Он подбросил в огонь сухую ветку. Она треснула, дала искру — на мгновение осветила лица.

— Нас ищут, — сказал он. — Это уже хуже, чем “ведут”. “Ведут” — это когда ты уже на крючке. Мы пока… в сети.

— Разница? — спросила Эйра.

Освальд посмотрел на неё.

— Разница в том, что у сети есть дырки. А у крючка — нет.

Мара сглотнула.

— А если… если мы просто… исчезнем? — спросила она. — Уйдём в лес? В болота? В…

— Исчезнуть можно только там, где никто не хочет жить, — сказал Освальд. — И даже тогда… — он замолчал.

Роуэн понял, что он хотел сказать: даже тогда исчезнуть можно только мёртвым.

Ночью им снились разные сны.

Мара ворочалась, шептала что-то, будто звала мать.

Эйра спала неподвижно, как камень. Но Роуэн видел: пальцы её сжаты в кулак, даже во сне.

Освальд почти не спал.

Роуэн же лежал и смотрел в темноту, слушая, как далеко в лесу кто-то стучит — не дятел, не зверь. Ритм был слишком ровный. Три удара. Пауза. Ещё три.

Ему показалось это совпадением.

А потом стало не смешно.

На следующий день они вышли на участок, где тракт словно проходил по выжженной полосе. Деревья были низкие, искривлённые, будто их когда-то придавило тяжёлым небом. Земля местами была серой, как пепел, и в ней попадались белые камни.

Когда Роуэн нагнулся, чтобы поднять один, он понял: это не камень.

Это был осколок кости. Старый. Сухой. Белый.

— Вот почему, — тихо сказала Мара.

Освальд не остановился.

— Не трогать, — сказал он. — Здесь всё, что трогаешь, потом трогает тебя.

Они шли молча ещё несколько вёрст, пока впереди не показалась старая арка над дорогой. Каменная дуга, почти разрушенная. На ней когда-то было название — но осталось лишь два слова, вытертых временем:

“…Й ТРАКТ”
и ниже — вырезанный ножом свежий знак: круг с клином.

Печать.

Инквизиция ставила знаки даже там, где не жила.

Роуэн почувствовал, как холод сферы под плащом стал плотнее.

— Они были тут, — сказал он.

Освальд кивнул.

— Они всегда где-то были.

Эйра вдруг остановилась, подняла голову.

— Тише, — сказала она.

Мара напряглась.

— Что?..

Эйра не ответила. Она смотрела в кусты справа от дороги.

Роуэн тоже услышал: шорох. Не ветер. Шаги.

Освальд вытащил нож — не меч, нож. Это было плохим знаком: ножом дерутся, когда не хочешь шуметь.

Из кустов вышло существо.

Поначалу Роуэн подумал: волк. Но волки не ходят так, будто их колени сломаны и срослись неправильно. Шкура у зверя была клочьями, кожа просвечивала, а глаза светились тусклым янтарём — не живым, а пустым.