Кровь и Пепел

АРКА VII — «После Молчальни: тропы Безымянного»(Гл. 38-47)

Глава 38. «Пепел на одежде»

Трава под ними была мокрой и пахла гнилой водой — как будто земля здесь дышала не воздухом, а старой рекой. Роуэн не помнил, как они спустились в эту ложбину. Помнил только, что сначала бежал, потом падал, потом снова бежал, и всё это время рука Эйры была в его ладони — костлявая, холодная, упрямая.

Сзади ещё долго чудился звук рогов, будто кто-то продолжал звать охоту, хотя охота уже не видела добычу. Но это было чувство, не звук. После печати тишины слух начинал врать: то тянул к себе шорохи, то отбрасывал их, будто мир сам решал, что тебе позволено слышать.

Они остановились у поваленного дерева, где корни торчали, как рёбра. Под этим деревом была щель — неглубокая, но скрытая, и в ней лежали сухие ветки, будто кто-то когда-то делал тут гнездо.

— Сюда, — сказал голос из темноты.

Безымянный был уже там. Не “пришёл”, не “догнал” — он оказался. Роуэн на секунду подумал, что так и должны двигаться люди, умеющие исчезать: не топтать путь ногами, а выходить из тени так, как выходит из двери.

Эйра не стала спорить. Села почти сразу, прижав колени к груди. Она не дрожала от холода — Роуэн видел: дрожь шла изнутри, как у человека, который держит что-то в себе слишком крепко, чтобы позволить этому вырваться.

Роуэн опустился рядом. Вынул меч из ножен и положил на землю так, чтобы клинок был под рукой, но не светился. Даже металл здесь казался чужим — будто тьма не любила отражений.

Секунду все трое молчали. В этой тишине было не спокойствие, а ожидание: сейчас может что-то выйти из травы, из воздуха, из самой ночи.

Роуэн первым нарушил молчание.

— Она… — слово сорвалось глухо. — Она умерла?

Он не сказал “Мара”. Не смог. Имя застревало в горле, как осколок.

Эйра не повернула головы.

Безымянный смотрел куда-то вверх, в темноту ветвей, будто там мог появиться ответ.

— Она не ушла сама, — сказал он наконец. — Её забрали.

Роуэн сжал челюсть.

— Забрали в подвалы?

Безымянный не кивнул и не покачал головой. Но в этой неподвижности было достаточно.

Эйра вдруг коротко, как удар ножом, выдохнула:

— Освальд…

Её голос был не злым. Пустым.

Роуэн почувствовал, как внутри поднимается горячее, липкое. Хотелось сказать что-то — проклясть, ударить, сплюнуть, найти оправдание. Но оправдания не было.

Он видел Освальда глазами снова: как тот показывает пальцем, как будто не людей выдаёт, а мешок муки. Как будто это просто сделка: я вам — их, вы мне — жизнь.

Роуэн зажал лицо ладонью, провёл по щеке, будто мог стереть воспоминание.

— Они его всё равно не спасут, — сказал он тихо.

— Они не спасают, — ответил Безымянный. — Они ломают.

Эйра подняла голову. В темноте её глаза были почти чёрными.

— Зачем ты это говоришь? — спросила она.

Безымянный посмотрел на неё так, будто взвешивал.

— Чтобы ты не думала, что предательство бывает без цены, — сказал он. — Чтобы ты не надеялась, что с ними можно договориться.

Эйра усмехнулась — коротко, сухо.

— Я не надеюсь.

Роуэн повернул голову к ней.

— Тогда почему ты дрожишь?

Она не ответила сразу. Словно решала, стоит ли вообще объяснять человеку рядом хоть что-то.

— Потому что я помню запах, — сказала она наконец. — В подвалах. Камень. Железо. Пот. И… — её голос сорвался, но она не дала ему сорваться полностью. — И то, как там люди перестают быть людьми.

Роуэн хотел сказать, что она уже не там. Что они ушли. Что она свободна.

Но слово “свободна” здесь звучало как шутка.

Он потянулся к своему плащу и откинул край, под которым была спрятана сфера.

Круглый шар — гладкий, тяжёлый, тёмный. Он казался простым предметом, если смотреть на него как на вещь. Но Роуэн давно уже перестал верить простоте вещей. В его жизни именно “простые” предметы чаще всего превращались в нож.

Сфера лежала у груди, и когда Роуэн вынул её, его ладонь ощутила слабую дрожь. Не вибрацию, не тепло — как будто у предмета было своё дыхание, и оно сбивалось.

Эйра посмотрела на сферу резко.

— Она опять…?

— Да, — ответил Роуэн.

Он положил сферу на землю между ними. Она не светилась, не раскрывалась, не “говорила”. Просто лежала. Но воздух вокруг неё казался чуть плотнее, как возле закрытого окна, за которым кто-то стоит.

Безымянный присел ближе. Его пальцы не коснулись сферы — он держал руки над ней, на расстоянии, будто боялся обжечься.

— Она дрожит, — сказал он. — Но молчит.

— Потому что он не хочет говорить, — выдохнула Эйра.

Роуэн резко повернулся к ней.

— “Он”?

Эйра поймала его взгляд и не отвела.

— Я слышала… — сказала она медленно. — В подвалах. Иногда они шепчут. О том, что есть кто-то старше Инквизиции. Старше королей. Кто-то, кто слушает кровь. Я думала, это сказки, чтобы пугать детей.

Безымянный тихо произнёс:

— Это не сказки.

Роуэн напрягся всем телом.

— Тогда что это? — спросил он, и голос вышел грубее, чем он хотел.

Безымянный поднял на него глаза.

— Это причина, почему они тебя не убили сразу, — сказал он. — И причина, почему тебя теперь будут искать везде.

— Меня? — Роуэн почти рассмеялся. — Я не король. Я не маг. Я просто…

— Ты держишь сферу, — перебил Безымянный. — И ты рядом с ней.

Роуэн замолчал. Он не любил, когда ему объясняли мир так, будто всё решено заранее. Он привык вырываться, даже если вырываться некуда.

Эйра тихо сказала:

— Они хотят меня живой.

Роуэн посмотрел на неё.

— Да.

Эйра опустила взгляд на свои руки. На ногти, забитые грязью. На тонкие запястья, которые ещё недавно держали цепи подвала.

— Живой, — повторила она.

Слово “живой” прозвучало хуже “мертвой”.

Роуэн почувствовал, как в груди что-то тянет — не страх, а злость. Та злость, которая приходит, когда понимаешь: ты в чужой игре. Ты пешка. И от твоего желания не зависит ни доска, ни правила.