Кровь и Шёпот

Глава 1. Немая

Я никогда не думала, что благородный замок может пахнуть смертью так же отчётливо, как дешёвый трактир на окраине столицы. Вдохнув сырой каменный воздух, смешанный с запахом прогорклого воска и старого дерева, я опустила глаза ниже, стараясь не встречаться взглядом с высокими господами, которые провожали меня любопытными и холодными взглядами.

Грязный чепец плотно скрывал мои золотистые волосы, а мешковатое серое платье делало фигуру почти бесформенной, и я молилась, чтобы этого оказалось достаточно для моего спасения. В руках я держала узел с жалкими пожитками, который слуги герцога даже не потрудились забрать, и эта мелочь придавала мне вид самой никчёмной прислуги, какую только можно было найти на рынке рабов. Двое стражников в чёрных доспехах вели меня по длинному коридору, где факелы чадили так сильно, что слёзы сами выступали на глазах, но я моргала, не позволяя себе заплакать.

Меня продали как бракованный товар, и это было лучшим, что могло со мной случиться.

Торговец, который привёз меня в замок Ашфорд, говорил с управляющим тихо и сбивчиво, называя меня немой и бесполезной девкой, годной лишь для мытья полов и чистки конюшен. Он получил свои медяки и исчез, даже не обернувшись, а я осталась стоять посреди огромного холла, где каменные стены давили на плечи своей многовековой тяжестью.

Управляющий, худой мужчина с птичьим лицом и вечно недовольным ртом, окинул меня быстрым взглядом и махнул рукой в сторону лестницы, велев следовать за ним. Я послушно поплелась, стараясь ступать как можно тише, потому что каждый скрип моих башмаков казался мне оглушительным в этой гробовой тишине.

Замок герцога Кэдмона Ашфорда не походил на те весёлые резиденции, о которых рассказывали в балладах. Здесь не звучала музыка, не смеялись придворные дамы, и даже слуги передвигались бесшумно, словно боялись потревожить покой самого хозяина. Я заметила, как одна горничная, увидев меня, испуганно перекрестилась и отвернулась, будто моё появление предвещало беду, и от этого на душе стало ещё тревожнее.

Управляющий привёл меня в маленькую каморку под самой крышей, где стояла узкая кровать с соломенным тюфяком и разбитый кувшин для воды, а затем строго наказал не высовываться и не издавать ни звука, если я дорожу своей жизнью. Я кивнула, изобразив на лице тупое смирение, и он ушёл, оставив меня одну в этой сырой клетушке, где пахло плесенью и мышиным помётом.

Вечером меня позвали в большой зал, где герцог ужинал со своими приближёнными, и сердце забилось где-то в горле, когда я поняла, что должна буду подавать вино самому Чёрному герцогу. Я надела самую невзрачную одежду, какую смогла найти, и тщательно пригладила волосы под чепцом, чтобы ни один золотой локон не выдал мою истинную природу.

Войдя в зал, я замерла на пороге, ослеплённая светом свечей, которые отражались в серебряных кубках и начищенных доспехах рыцарей, сидящих за длинным дубовым столом. Там было несколько мужчин в тёмных одеждах, они переговаривались шёпотом, и их голоса напоминали жужжание насекомых, но всё внимание приковывал к себе тот, кто восседал во главе стола.

Герцог Кэдмон Ашфорд не походил на живого человека. Его чёрные волосы были тронуты ранней сединой, а лицо казалось вырезанным из старого камня, настолько неподвижными и жёсткими были его черты. Он сидел неподвижно, опершись локтем о стол, и его стальные глаза смотрели в пустоту, не замечая никого вокруг, словно весь этот зал и все люди в нём были для него лишь досадной помехой.

Я опустила взгляд и поспешила к столу, стараясь ступать бесшумно, но он не обернулся, даже когда я поставила кувшин с вином рядом с его кубком, и это равнодушие было одновременно и спасительным, и унизительным.

Я уже почти выдохнула с облегчением, как вдруг распахнулась дверь, и в зал ввели связанного солдата в грязной форме, с разбитым лицом и дрожащими коленями. Солдат упал на колени перед герцогом и забормотал что-то о том, что он не виноват, что это была случайность, что он не хотел поднимать руку на офицера, но Кэдмон даже не взглянул на него.

Он медленно поднял голову, и его сухие губы чуть шевельнулись, но я не услышала ни звука, потому что он говорил одними губами, шёпотом, который был практически неслышен даже для меня, стоящей в двух шагах. Однако солдат вдруг схватился за горло, глаза его расширились от ужаса, и он рухнул на пол, захрипев, а через мгновение его тело застыло в неестественной позе, и по залу разлилась мёртвая тишина.

Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло.

Где-то глубоко в груди, там, где прятался мой проклятый дар, возникло странное тепло, которое обычно появлялось только тогда, когда я слышала чужую боль. Голос герцога, этот беззвучный шёпот, ударил по моим внутренним струнам, и я едва сдержала вскрик, потому что моё собственное эхо отозвалось на его проклятие с такой силой, что перед глазами потемнело.

Я сжала зубы и заставила себя не двигаться, не дышать, не выдавать себя ни единым жестом, пока слуги уносили мёртвого солдата, а герцог равнодушно поднёс кубок к губам и сделал глоток вина. Он даже не взглянул в мою сторону, и это было моим спасением, потому что если бы он увидел мои глаза, если бы заметил, как дрожат мои руки, он бы всё понял.

Ночью я лежала на жёстком тюфяке и смотрела в тёмный потолок, чувствуя, как его шёпот всё ещё звучит в моей крови, отдаваясь тупой пульсирующей болью в висках. Я пыталась уснуть, но перед глазами стояло лицо мёртвого солдата, и я слышала тот беззвучный приказ, который убил его быстрее, чем любой меч.