Кровь Лесов: Проклятье Князя Тьмы

Глава 9. Почерк мёртвой

«Если ты читаешь это, значит, я мертва, и кто-то из рода Лесных пришёл мне на смену. Знай, что я ждала тебя. Знай, что всё, что ты слышала о проклятии, — ложь...»

Звенислава перевернула страницу и поняла, что больше не сидит. Она стояла у стола, не помня, когда поднялась, и держала дневник так, как держат раненую птицу: боясь сжать, боясь выпустить.

Почерк был женский, мелкий, с завитками на заглавных. Но к середине строки он менялся: буквы кренились, теряли хвосты, налезали друг на друга, будто рука торопилась обогнать что-то. Звениславе и прежде доводилось читать письма умерших. Бабушка хранила записки своей матери. Она знала это чувство: будто покойница не дописывает строку, а договаривает её тебе в самое ухо, и от дыхания шевелятся волоски на шее.

Свеча оплыла. Она поправила фитиль и стала читать дальше.

«Тебе скажут, что одна жрица держит зверя на цепи. Что цепь — это твоя кровь, а замок — твоя смерть. Тебе скажут, что, когда придёт час, ты должна лечь на алтарь и перерезать себе горло во имя спасения мира.

Не верь. Это придумали те, кому выгодно, чтобы ты умерла раньше, чем поймёшь.

Печать — не цепь. Печать — это двое.»

Звенислава перечитала последнюю строку трижды. Потом ещё раз, вслух, шёпотом, словно проверяя слова на вес.

«Один несёт зверя в крови. Другой поёт его в сон. Не пленник и тюремщик, а пара. Замок и ключ, которые держатся друг за друга по доброй воле, иначе не держатся вовсе. Так было от начала. Первый Волх и первая Лесная не воевали. Они стояли спиной к спине, и между ними проходила граница, и пока они стояли так, она не падала.

Их развели. Я знаю кто. Я напишу это, пока...»

Строка обрывалась. Не кляксой, не дрожью. Ровным краем.

Звенислава поднесла страницу к свече. Следующего листа не было. Его не вырвали с корнем. Его срезали. Узкая полоса у самого корешка, гладкая, как разрез ножа по коже. Не время разрушило этот дневник. Чья-то рука. И рука эта знала, где именно резать: ровно на том слове, после которого должно было стоять имя.

Холод прошёл по спине. Не сквозняком. Изнутри.

Кто-то читал это до меня. Кто-то, кому имя было опаснее, чем сам дневник.

Она вспомнила, как Волх стоял посреди её комнаты, не зная, куда деть руки. «Здесь многое о вашем роде», — сказал он. Знал ли он, что страницы нет? Или принёс ей дневник, не подозревая, что его уже прочли за него и оставили ему только то, что не жалко?

Звенислава села на край кровати. Под рёбрами стало тесно.

Всё, чему её учили в этих стенах, переворачивалось с ног на голову. Коруд показывал ей в синем огне путь жертвы и путь силы, говорил о крови на алтаре прародителя. Волх на башне, глядя в закат, не отрицал: для уничтожения духа нужна жертва, твоя кровь и твоя жизнь. Оба, не сговариваясь, вели её к одному и тому же ножу. А мёртвая женщина с того света тянулась к её руке и шептала: ложь, всё ложь, тебя ведут умирать те, кому это выгодно.

И между всем этим была одна строка, от которой у неё горели щёки сильнее, чем от свечи.

Печать — это двое. По доброй воле.

Она не хотела думать о том, что это значит. О жёлтых глазах, в которых вчера, на один удар сердца, проступила надежда, хрупкая, как росток сквозь мёрзлую землю. О том, что вчера он впервые назвал её по имени. Она запретила себе думать об этом. И думала, потому что запрет всегда был плохим сторожем.

Что ты делаешь, — сказала она себе в третий раз за сутки. И опять не получила ответа.

Стук был тихим. Не в дверь. В камень рядом с ней. Так стучат, когда не хотят, чтобы услышал кто-то ещё.

Звенислава задула свечу прежде, чем поняла, зачем. Темнота хлынула в комнату, и в ней сразу обострились звуки: треск остывающего фитиля, шорох за дверью, чьё-то дыхание, ровное, но слишком быстрое для покоя.

— Кто здесь? — она не повысила голоса.

— Открой. Тихо.

Млад.

Она узнала его раньше, чем отодвинула засов, по тому, как он выговаривал слова: будто каждое стоило ему чего-то. Дверь подалась. В щель скользнул не свет, а тень, пахнущая железом, кожей и стылым ночным двором.

Он был без маски. Лицо в темноте казалось моложе, чем она помнила, и старше одновременно. Так бывает с лицами, которые долго держали неподвижными. На скуле свежая ссадина. Глаза человеческие, серые. Сейчас в них стояло что-то, чему она не сразу нашла имя. Потом нашла. Стыд.

— Тебе нельзя здесь быть, — сказала она.

— Знаю. — Он не двинулся дальше порога. — Тебе тоже нельзя было живой выйти из башни. Мы оба сегодня делаем то, чего нельзя.

Звенислава скрестила руки. Между ними висело то, чего она не называла вслух с тех пор, как он разрезал верёвки на её запястьях и его пальцы задержались на секунду дольше нужного. С тех пор, как он сунул ей в ладонь нож и шепнул: никому не говори, что от меня. Она видела его в коридоре сегодня, спиной, уходящим в темноту. А он, оказывается, не ушёл. Покружил во тьме и вернулся.

— Зачем ты пришёл, Млад?

Он молчал, и молчание это было тяжёлым, как мокрая шерсть. Потом сказал не то, что она ждала:

— Ты травница.

— Была.

— Не была. Есть. — Он шагнул ближе, понизил голос ещё. — Ты можешь по запаху сказать, что в отваре. Я видел, как ты мяла свои травки в клетке, будто молилась ими.

— Могу. — Сердце у неё застучало раньше, чем разум понял, к чему он ведёт. — Какой отвар?

— Княжеский. — Млад сглотнул. — Каждый вечер на закате Морана сама варит ему питьё. Своей рукой, никому не доверяет. Слугам велено приносить ей травы, но в котёл она кладёт что-то ещё, то, что держит в чёрном ларце. Говорят, без этого отвара зверь в нём не уснёт даже в обычную ночь. Говорят, она тем и держит замок: пока питьё в её руках, князь в её руках.

Звенислава стояла очень тихо. В голове складывалось кусок к куску, и от этой складки делалось дурно.