Кровь Лесов: Проклятье Князя Тьмы

Глава 10. Имя на срезанном листе.

Голос Мораны вошёл в комнату раньше, чем она сама.

— Млад, а я всё думаю: куда же подевался мой караульный?

У Звениславы было два, может, три удара сердца. Лист с почерком мёртвой ещё лежал на её ладони, лёгкий, как сухой осиновый лист, и тяжёлый, как приговор. Слово, на которое только что лёг лунный свет, она так и не прочла, не успела, и сейчас было не до него.

Страх велел смять бумагу. Сунуть за корсаж, под юбку, в волосы, куда угодно, лишь бы с глаз. Она не послушалась страха. Скомканный лист на теле уже признание: обыщут, найдут, и тогда не спасёт ни песня, ни князь. Думай. Думай, как травница: яд прячут не там, где темнее, а там, где не станут искать.

Она шагнула к столу, раскрыла верхний дневник, тот самый, из которого Морана своей рукой вырезала эту страницу, и вложила лист между его листами, ровно туда, откуда его срезали. Потом отодвинула книгу к свече, раскрытой, страницами вверх, будто читала и задремала над ней. Рану вернули телу. Никто не ищет похищенное там, где его украли.

Амулет Веданы она прижала ладонью к груди и спустила под ворот, плашмя, к коже, как велел Коруд. Холодное серебро легло на колотящееся сердце.

Млад двинулся раньше, чем она договорила про себя последнее слово. Он был воином. Тело знало, что делать, когда голова ещё догоняла. Он шагнул из дверного проёма в коридор, заслонив собой её комнату, и голос его, когда он заговорил, был ровным и усталым, голос человека, который стоит на посту, а не человека, которого застали.

— Госпожа Морана.

Звенислава вышла следом. Не прятаться было сейчас опаснее, чем выйти. Хранительница, разбуженная среди ночи чужими голосами под дверью, имеет право выйти и спросить. Она оперлась о косяк и придала лицу ту сонную досаду, которой не чувствовала ни на волос.

Морана стояла в десяти шагах, в самом устье коридора, где факел догорал до смоляного огарка. Без свиты на первый взгляд, но Звенислава уже знала эту женщину достаточно, чтобы услышать в темноте за её спиной чужое дыхание. Морана никогда не приходила одна. Чёрное платье сливалось с камнем, и казалось, что в полумраке к ним обращается одно бледное лицо с серебряной нитью седины да две неподвижные руки.

— Какое рвение, — сказала Морана негромко. Каждое слово легло ровно, как камень в кладку. — Среди ночи. Под этой дверью.

— Меня поставили, — ответил Млад. — Я стою.

— Кто поставил?

— Светлейший князь. — Млад не отвёл глаз. — Госпожа Звенислава теперь под его рукой. У её двери караул. Я не спрашивал зачем, мне не по чину спрашивать княжеские приказы. Вам, госпожа, виднее, можно ли их обсуждать.

Тишина после этого была короткой и очень плотной. Звенислава смотрела на Морану и видела, как та считает. Уличить Млада во лжи означало сказать вслух, что князь не отдавал такого приказа, а кто она такая, чтобы при свидетеле ручаться, чего князь не велел и чего велел? Морана не могла назвать его лжецом. Не здесь. Не сейчас. На доске её обошли. На один ход, на поверхности.

И Звенислава видела ещё одно, страшнее шахмат. Морана знала, что это ложь. Знала и давала им это увидеть. Не гнев был на её лице, не подозрение. Терпение. Так смотрит не охотник, а тот, кто ставит силок и уходит спать, потому что силок подождёт.

А под рёбрами у Звениславы билось то, чего нельзя было выпустить наружу ни морщинкой. Этой ночью она узнала, что перед ней. Не советница. Жрица того, что спит в крови князя. Рука, что варит ему сон, не лекарство, а поводок. Звенислава стояла в трёх шагах от женщины, держащей замок за горло уже годы, всё про неё понимала. И должна была держать лицо стоячей водой. Это было труднее всего, что она делала в этих стенах. Труднее клетки, труднее зверя в башне. Не закричать.

Морана перевела взгляд с Млада на неё. Долгий, спокойный, оценивающий. Так перебирают травы перед тем, как решить, какая из них яд.

— Хорошо спите, госпожа хранительница? — спросила она. — Говорят, новые покои тревожат сны.

— Сны как сны, — ровно сказала Звенислава. — Я привыкла спать там, где меня держат.

Уголок тонких губ Мораны дрогнул. Не улыбка. Её черновик.

— Привыкайте дальше, — сказала она. И всё. Ни угрозы, ни слова о бумаге, ни о дневнике, ни о том, зачем караульный среди ночи стоит у двери, которую снаружи всё равно запирают. Именно это молчание было хуже всякой угрозы: угрозу можно встретить, а молчание нет.

В тот короткий миг, пока Морана отворачивалась к факелу, Млад посмотрел поверх её плеча, прямо на Звениславу. И снова солгал, теперь уже ничего не говоря: всем лицом сказал, что всё хорошо, что он на посту, что бояться нечего. Они оба знали, что это ложь, и оба знали, чего эта ложь ему будет стоить. И ни один не мог сказать ни слова. Несказанное повисло между ними, как дым после потушенного факела. Его не видно, а дышать им нельзя.

— Млад, — Морана уже шла прочь, и голос её плыл по коридору, ласковый, как тёплое молоко с белёной. — Раз ты так предан службе, князь должен это знать. Он любит, когда люди усердны. Идём, я сама отведу тебя к нему, пусть оценит, какого караульного держит у своих сокровищ.

Из темноты за её спиной отделились двое. Звенислава так и не увидела их лиц. Только то, как они встали по обе стороны от Млада, не касаясь его, и как это «не касаясь» было хуже рук на плечах.

Млад пошёл. Он не оглянулся.

И вот по этому Звенислава поняла, что дело плохо. Он всегда оглядывался: в клетке, в коридоре подземелья, у её разрезанных верёвок. Всегда находил её глазами на прощание. Сейчас он смотрел прямо перед собой и шёл ровно, как ходят к месту, откуда не возвращаются.

Дверь закрыли. Снаружи лязгнул засов. Её всё-таки запирали, как ни ставь караул. Шаги стихли. Замок снова сделался тем, чем был всегда: камнем, который слушает.

Она досчитала до сотни, прежде чем подойти к столу. Руки всё равно дрожали.

Лист лежал там, где она его спрятала, в ране дневника. Звенислава вынула его, поднесла к свече и нашла глазами слово, на которое прежде лёг и не успел улечься лунный свет.