Кровь Лесов: Проклятье Князя Тьмы

Глава 11. Восточное крыло

Ключ ей дали на третий день: холодный, длиной в ладонь, с бородкой в виде волчьей челюсти. Принёс его не Млад. Принёс безымянный слуга, отвёл глаза и ушёл прежде, чем она успела спросить. Все в этом замке в последние дни смотрели мимо неё, как смотрят мимо свежей могилы.

Восточное крыло пахло пылью, воском и временем. Библиотека занимала два яруса: внизу окованные сундуки со свитками, наверху, под самыми сводами, полки с книгами в коже, потемневшей до цвета запёкшейся крови. Окна узкие, как бойницы; днём сюда падало мало света, ночью никакого, и Звенислава приносила свою свечу.

Она приходила сюда не за утешением. Она приходила работать.

Буду читать тебя, как тело, — сказала она себе тогда, у догорающей свечи. По одному признаку. Пока хворь не назовётся. Род Морока был словом без лица, корнем без ствола. И единственное место, где корень мог хоть как-то проступить, были хроники самого рода Волхов. Записи велись со времён первого князя: кто правил, кого взял в жёны, в каком году какая жрица «держала проклятие».

Звенислава просидела над ними три ночи и на четвёртую увидела то, что искала, не глазами книжника, а чутьём травницы. Травница не читает строку. Она читает несоответствие. Сыпь, которой не должно быть. Жар не там, где рана.

Жрицы. У каждого князя была своя, «верховная жрица рода Лесных, удержавшая зверя». Имена шли честной чередой: Лада, Велимира, Заряна, Ведана… А потом, между ними, как чужая нить в полотне, другие. Имена с иным распевом, с твёрдым, чужим корнем, не из тех, какими бабушка называла травы и предков. И всякий раз перед таким именем настоящая жрица из рода Лесных обрывалась одной и той же сухой строкой: «…умерла, исполнив долг». Без хвори, без года жизни, без слова о том, как. Исполнила, и сразу место занимала другая, с чужим распевом в имени.

Звенислава провела пальцем вдоль века за веком. Узор не складывался. Узор стоял, ровный, как кладка. Лесная жрица. «Умерла, исполнив долг». Чужая. Лесная. «Умерла, исполнив долг». Чужая.

Их не сменяли. Их подменяли. Поколение за поколением, чьей-то терпеливой рукой, той же рукой, что срезала страницу в дневнике Радосветы ровно на имени. Тот же почерк подделки, только тоньше: не нож, а перо.

Она открыла самую старую книгу, времён первого князя. Кожа на ней рассыпалась под пальцами рыжей трухой. Текст почти стёрся, но на первом листе сохранилась тусклая заставка: две фигуры. Не пленник и тюремщик. Не зверь и укротительница. Двое, спиной к спине, и между ними черта, поднимающаяся к небу. Княжеская стать, и женщина с распущенными волосами, не на коленях, не в цепях. Рядом, на полях, чья-то давняя рука вывела полустёртое: «…покуда стоят так, не падёт».

Звенислава замерла со свечой над страницей. Это говорил уже не дневник мёртвой княгини. Это говорил камень рода, отдельный голос, добытый её собственным трудом, и говорил то же: печать — двое. По доброй воле, спина к спине.

Сердце забилось чаще, чем следовало над старой книгой. Она не позволила себе думать почему.

Дверь библиотеки не скрипнула. Просто воздух переменился. Стал теплее на полградуса и пах не одной пылью.

— Я думал, ты будешь спать, — сказал Волх от порога. — Хранительнице полагается спать.

Звенислава не вздрогнула. Она уже знала этот голос так, как травница знает запах: по тому, что под ним. Под ровным тоном лежала усталость, такая глубокая, что ровность была не спокойствием, а последним, что держало человека стоя.

— Хранительнице полагается знать, что она хранит, — ответила она, не закрывая книгу. — А тебе полагается спать, князь. Сейчас глубокая ночь.

Он вошёл в круг свечи. Без камзола, без серебра: простая рубаха, тёмные тени под глазами глубже, чем в прошлый раз, скула обтянута. Он не спал. Это видно было не по лицу даже, а по тому, как он двигался: бережно, будто нёс в себе что-то налитое до краёв и боялся плеснуть.

— Я не сплю, — сказал он просто, словно отвечая на не заданный вопрос. — Давно.

Он подошёл ближе, и Звенислава вдохнула, не нарочно, по привычке травницы, для которой запах человека есть полстраницы его болезни. От него пахло, как всегда, металлом и стылым лесом. И сквозь это пробивалось чужое. Горьковатое, вяжущее, с холодком в самом конце вдоха, как от полыни, тронутой инеем. Она знала мяту, знала зверобой, знала, чем пахнет страх и лихорадка. А этого не знала. И именно поэтому узнала: это был тот самый отвар. Питьё Мораны. То, что варят ему на закате своей рукой и зовут сном, а оно не даёт спать.

Не лекарство. Поводок.

Слова поднялись к самому горлу: тебя травят, тебя травят медленно, не пей больше. Она их не выпустила. Рваный лист и рука мёртвой против женщины, без чьего отвара князь не засыпает. Это костёр. Для неё. Для дневника. И для Млада быстрее всех.

— Что ты читаешь? — Волх смотрел на старую книгу.

— Твой род, — сказала она. И, поколебавшись на один удар сердца, развернула к нему заставку: двое, спина к спине. — Скажи, князь. Тебе говорили, что зверя держит одна жрица. На цепи. Своей кровью.

— Так говорят. — Он смотрел на две фигуры, и что-то в его лице двинулось. — Так говорил мне Коруд. Так говорила… — он не докончил.

— А здесь нарисовано двое, — тихо сказала Звенислава. — Не цепь. Не жертва. Двое, что стоят рядом по своей воле, и пока стоят, не падает.

Долгое молчание. Свеча трещала. Волх не отрываясь смотрел на стёртую картинку, и Звенислава видела, как по его лицу проходит то, чего она не видела ни в тронном зале, ни в башне: не ярость, не голод. Растерянность человека, которому всю жизнь говорили одно, а камень его собственного рода говорит другое.

— Если это правда, — сказал он наконец, очень тихо, — то мне лгали о моём проклятии все, кому я верил.

— Я не знаю, что правда, — честно ответила она. — Я знаю только, что кто-то очень долго и очень ровно стирал её из этих книг. Той же рукой, что вырвала страницу из дневника твоей матери.