Кровь Лесов: Проклятье Князя Тьмы

Глава 12. Суд

Тронный зал к рассвету набился до стен.

Звенислава шла через него одна, и тишина расступалась перед ней, как вода перед килем. Бояре в собольих шубах, воины в чёрной стали, слуги, прижатые к колоннам: десятки лиц, и все повёрнуты к ней. Кроваво-красные блики витражей лежали на каменном полу, как пролитое и не отмытое. Факелы трещали в кольцах. Этот звук она запомнила ещё с того дня, когда здесь объявили её хранительницей. Тогда он был похож на чьё-то затаённое дыхание. Теперь напоминал огонь, подползающий к соломе.

Волх стоял у подножия трона, не на троне. В чёрном, бледный, с тем же измождённым лицом, что и ночью над старой книгой. Но ночного человека в нём не осталось. Стоял князь.

По правую руку от него стояла Морана. В тёмном, прямая, спокойная, с лицом гладким, как обсидиан её зеркала. Она ждала Звениславу взглядом, и в этом взгляде не было ненависти. Была сытость. Так смотрит тот, кто давно поставил силок и пришёл наконец снять добычу.

Млада ввели с другой стороны.

Звенислава стиснула зубы, чтобы не выдать себя лицом. Его держали двое. Он шёл сам, но шёл тяжело, и левый глаз заплыл, и на скуле, там, где три дня назад была ссадина, теперь темнел рубец. Руки связаны лыком, тем самым, особым, что туже затягивается от рывка; она узнала его, она носила его на запястьях. Млад поднял голову, нашёл её глазами в толпе и тут же отвёл, нарочно, будто и не знал её. Берёг. Даже сейчас берёг.

— Меченосец Млад, — произнесла Морана, и голос её, негромкий, дошёл до самых дальних колонн, потому что весь зал молчал ради него. — Светлейший князь. Двор. Я обвиняю этого человека в измене.

Ропот пошёл и стих.

— Он покинул свой пост. Он лгал советнице князя в лицо. Он крал из замка. — Морана повела рукой, и слуга поднёс ей раскрытый ларец. — Из покоев, где хранились дневники покойной княгини, пропала страница. Срезана ножом. Я нашла след. След привёл к нему. — Она помедлила, давая словам осесть. — А ещё он связан узами с пленницей, которую князь по великой милости назвал хранительницей. Узами, в природе которых я предлагаю двору не сомневаться.

Грязный намёк лёг в тишину и расползся по ней, как масло по воде. Звенислава почувствовала, как горят щёки, не от стыда, от ярости. Морана не обвиняла Млада в краже. Морана строила дверь. Одну-единственную дверь, и за ней пропасть. Млада можно было спасти от обвинения в воровстве лишь одним: если кто-то встанет и скажет, что срезанная страница не у него, а у неё, у Звениславы. А это значило вынуть на свет дневник, правду, амулет под воротом — всё. Признаешься, и погубишь книгу и себя, а Млада спасёшь от петли, чтобы повести на костёр рядом. Промолчишь, и Млад умрёт за тебя. Третьей двери Морана не оставила.

«Она знает, что лист у меня, — поняла Звенислава с холодной ясностью. — Знает с той ночи. И не нашла его не потому, что плохо искала, а потому, что я спрятала рану в ране. Теперь она достаёт его не обыском. Чужими руками. Моими».

— Что скажешь, меченосец? — спросил Волх. Голос ровный, тяжёлый.

И Млад сказал.

— Всё правда, светлейший князь.

По залу прошло движение. Звенислава перестала дышать.

— Я ушёл с поста. Я лгал госпоже Моране. — Млад говорил громко, ясно, глядя прямо перед собой, мимо Звениславы, нарочно мимо. — Страницу взял я. Один. Хотел продать на стороне, за дневник княгини на торгу дали бы серебром. Жадность попутала. Госпожа хранительница тут ни при чём. Она меня и не знает толком. Везли в одной телеге, вот и всё родство.

Он лгал. Лгал крупно, грубо, нарочито. Так лгут, когда хотят, чтобы поверили в худшее о себе и забыли спросить о другом. Он взваливал на себя кражу, измену, петлю — всё, целиком, чтобы между Мораной и Звениславой не осталось ни ниточки. Он отдавал свою шею, чтобы её не коснулись.

И Звенислава поняла, что не сможет молчать.

Не потому, что молчать было нельзя. А потому, что молчать значило одно. Снова. Снова её спасают чужой кровью. В лесу её спасли ударом по затылку и клеткой. В коридоре спасли ложью в глаза. Теперь спасают петлёй. Слишком много мужчин в этой повести умирали или шли умирать, чтобы её не тронули, и каждый раз она опускала руки, потому что «время ещё не пришло». Лес шептал ей это в первой её беде. Она устала ждать времени.

— Он лжёт, — сказала Звенислава.

Её голос в этом зале прозвучал тонко и одиноко. Но он прозвучал.

Морана повернула к ней голову, медленно, почти лениво. Вот первая дверь, — говорил её взгляд. Входи. Скажи, что лист у тебя.

Звенислава не вошла в дверь. Она ударила в стену рядом.

— Он не вор. Вы знаете, что он не вор, госпожа Морана. Вам не нужна эта страница. Вам нужно, чтобы я встала и сказала, у кого она, и тогда вы получите не меченосца. Вы получите меня. — Она оторвала взгляд от Мораны и обвела зал, лицо за лицом, бояр, воинов, слуг. — Но я скажу другое. Я скажу то, чего боятся в этом замке даже шёпотом.

— Госпожа хранительница, — холодно начала Морана, — суд не место для…

— Каждый закат, — Звенислава повысила голос и перекрыла её, и сама поразилась, что смогла, — своей рукой вы варите князю питьё. Никому не доверяете котёл. Кладёте туда что-то из чёрного ларца, помимо трав. И зовёте это сном. — Она шагнула вперёд, к подножию трона, к нему. — Я травница, светлейший князь. Я слышала твоё дыхание ночью. Я слышала, чем от тебя пахнет. Это не сон. Это горечь с холодом в конце вдоха, какой не даёт ни одна трава, что лечит. Тебя не усыпляют этим питьём, князь. Тебя держат им. Год за годом. На самом краю. Достаточно покорным, чтобы слушаться. Достаточно голодным, чтобы бояться. Это не лекарство от твоего зверя. Это поводок.

Зал взорвался.

Не криком. Хуже. Тем плотным, расползающимся гулом, в котором сотня людей одновременно перестаёт верить в то, во что верила вчера, и боится этого. Боярин Тихомир в собольей шубе побледнел и попятился. Кто-то из воинов сжал рукоять. У дальней колонны Звенислава поймала на мгновение неподвижную фигуру в маске из волчьего черепа. Коруд стоял там, где жрецу стоять не положено, и молчал, и его молчание было громче гула.