Кровь Лесов: Проклятье Князя Тьмы

Глава 14. Серебро под кожей

Маре снились волки, и во сне ей было не страшно.

Они стояли в белом лесу, большие, светлые, и смотрели на неё через поляну спокойными глазами. Один из них шагнул вперёд и позвал её. Не воем. По имени, человеческим голосом, который шёл будто из-под её собственной кожи. Мара. Она хотела отозваться и проснулась.

В комнате было темно и холодно. Свеча давно догорела. Рука под повязкой не болела, она покалывала, как всегда по ночам, тонко и часто, будто под кожей шёл иней. Мара села на постели, прислушиваясь. Замок молчал. Слишком молчал. В коридоре северного крыла обычно ходил караул, и его шаги были привычны, как капель. Сейчас шагов не было.

И тогда из угла, где темнота была гуще всего, темнота двинулась.

Сначала Мара решила, что это от слабости в глазах. Потом поняла, что нет. Из угла вытекало нечто без лица и без края, серое, как дым, и плотное, как вода. Оно не шло. Оно растекалось к её постели по полу и по стене сразу, и там, где оно касалось камня, иней на её руке отзывался резкой, почти живой болью.

— Кто здесь? — прошептала Мара, и голос её сорвался.

Тень не ответила голосом. Она ответила запахом, холодным и сладковатым, как у падали под снегом, и в этом запахе Маре послышались слова, шипящие, без рта: иди, иди ко мне, ты теперь не их, ты ничья, иди.

Она хотела закричать и не смогла. Воздух стал густым. Тень поднялась над постелью, вытягиваясь, нависая, и из неё к Маре потянулось что-то вроде руки.

И тогда серебро под её кожей вспыхнуло холодом.

Не болью. Светом. Мара увидела его сама, сквозь повязку: четыре полосы на руке загорелись тонким лунным сиянием, тем же, что было в её снах, в белом лесу. И комната переменилась. У стен, на самой границе зрения, где темнота, проступили они. Волки. Белые, огромные, со спокойными глазами. Они не бросились. Они просто встали между нею и тенью, и были не плотнее лунного луча, и тень от них отшатнулась, будто их свет жёг её сильнее любого огня.

Шипение перешло в визг. Тень съёжилась, втянулась в угол, в щель, в ничто.

Мара осталась сидеть, прижав к груди светящуюся руку, среди белых волков, которых не было и которые были, и не понимала только одного: почему ей совсем, ни капли, их не страшно.

Она закричала уже потом, когда поняла, что цела. Крик вышел короткий, оборванный. От облегчения кричат тише, чем от ужаса.

Звенислава услышала этот крик сквозь камень и подняла себя с постели на одной воле, потому что тело отказывалось.

Отвар ещё держал её. Ноги были чужими, пол качался, в глазах стоял белый лес. Но это был голос Мары, тот самый, которым сестра звала её когда-то на опушке, в день, когда всё началось. Тогда Звенислава успела. Она велела себе успеть и теперь.

Она шла по стене, перебирая руками по холодному камню, как слепая. Коридор был пуст. В этот час здесь должен был стоять караул, ходить слуги, потрескивать факелы. Не было ничего: ни огня, ни шагов, ни живой души. Кто-то увёл отсюда людей, как уводят свидетелей. Эта пустота была хуже всякой стражи, потому что её устроили нарочно.

Северное крыло встретило её темнотой и сладковатым холодным запахом, от которого свело зубы. Звенислава знала этот запах. Так пахло в подземелье, куда её заманил призрак в облике приёмной матери. Так пахла работа Мораны.

— Мара! — Голос вышел слабым, но дверь она нашла и навалилась на неё всем телом.

Сестра сидела на постели, живая, целая, прижимая к себе перевязанную руку. В комнате было пусто, тихо и очень холодно, как бывает там, откуда только что ушло что-то, чему не место среди людей.

Звенислава добралась до неё и опустилась рядом, потому что стоять больше не могла.

— Ты ранена? Оно тебя тронуло? Мара, посмотри на меня.

— Не тронуло. — Мара говорила медленно, будто прислушиваясь к себе. — Оно хотело. Оно звало меня. Сказало, что я ничья. А потом пришли волки и оно ушло.

— Какие волки. — Это не было вопросом. Звенислава уже знала.

— Белые. Как во сне. — Мара повернула к ней лицо, и в глазах её не было того ужаса, который должен быть у девочки, к чьей постели приходила тьма. В них было другое, спокойное и оттого жуткое. — Звеня, мне не было страшно. Тьмы было страшно. А их нет.

Звенислава осторожно размотала повязку.

Четыре борозды от когтей давно затянулись, ещё с той ночи в лесу. Но кожа вокруг них изменилась. Серебристый налёт, который поначалу был лёгким, как изморозь на стекле, теперь ушёл вглубь. Под кожей, тонкими нитями, как трещины во льду или жилки в листе, шло серебро. Оно не гнило. Рана от твари в полнолуние всегда гниёт, чернеет, отдаёт серо-зелёным, она видела такое на скоте. Это было обратное гнили. Чистое. Холодное. Растущее.

И Звенислава поняла.

Она принесла это понимание из чаши, из белого леса, от Веданы, и здесь, в темноте над сестриной рукой, оно сложилось до конца. Тварь Мораны пришла за Марой и не смогла её взять. Её отогнало серебро. А серебро это не от Мораны: Морана им не метит, Морана метит тенью и обманом. И не от того, что спит в крови Волхов: зверь оставляет голод и черноту, а здесь не было ни голода, ни черноты. Это была третья рука. Не злая. Древняя. Та же, чьи белые сторожа выли на север в её сне, та, что зовёт Мару по имени из-под собственной кожи.

Сестру не калечили. Сестру забирали. Тихо, изнутри, серебром по жилам, в место, куда Звениславе хода нет.

— Они зовут меня, — тихо сказала Мара, словно подслушав. — Каждую ночь чуть ближе. И знаешь, что страшнее всего, Звеня? Я хочу отозваться.

Звенислава обняла её, крепко, как держат то, что вода уже тянет из рук. Под её ладонью серебряные нити в Мариной коже были чуть теплее остального тела, как угли под пеплом. Она держала сестру и впервые за все эти стены позволила себе сказать правду, пусть только себе, пусть в темноте.

Одной ей их обеих не вытащить. Не из этого. Не из Мораны, не из белого зова, не из чаши, к которой её всё равно ведут. Сила, которую обещала Ведана, спит в ней и не слушается приказа. Лес далеко. Коруд связан клятвой. Млад в цепях. У неё нет никого, кому она могла бы это отдать.