Кровь Лесов: Проклятье Князя Тьмы

Глава 15. Союзник в маске

Нижняя лестница уходила в землю так глубоко, что Звениславе начало казаться, будто замок над ней давно кончился, а она всё спускается, одна, в горло горы.

Костяной обломок с волчьей головой провёл её через три караула. Стражники у потайных дверей смотрели на знак, не на неё, и отступали молча, как отступают перед чем-то, чему не положено сопротивляться. Чем ниже, тем древнее становился камень. Кладку замка сменил тёсаный камень со стёртыми символами, и потянуло сыростью, пеплом и тем особым запахом, который Звенислава теперь узнавала без подсказки. Кровь. Старая, ушедшая в стены кровь.

Огромная дверь с волчьей головой в кольце рун стояла приоткрытой. Её ждали.

Святилище не переменилось с того раза. Круглый зал, вырубленный в толще скалы. В середине низкий огонь, бледно-голубой, дававший тепло и почти не дававший света. Сотни свечей по стенам. И фрески: люди и звери против огромного чёрного волка, чьи глаза, выложенные красным камнем, следили за каждым шагом, как и в первую её ночь здесь, когда она была пленницей, которой проверяют кровь.

По ту сторону голубого огня сидела фигура в звериных шкурах. Маска из черепа волка. Сквозь её глазницы смотрели живые глаза, яркие и древние.

— Ты звал, — сказала Звенислава. Она не поклонилась и не стала ждать дозволения. Сил на поклоны не осталось, и времени тоже. — Я пришла не слушать сказки, жрец. Я пришла, чтобы ты подтвердил то, что я уже знаю. Иначе зачем тайно, ночью, в обход Мораны.

Коруд долго молчал. Потом протянул иссохшую руку, похожую на птичью лапу, и указал не на неё, а на её грудь, туда, где под воротом лежал амулет и под ним, на коже, ещё не сошёл серебристый след дерева.

— Ты ходила в сон, — произнёс он, и голос из-под маски был ниже огня. — И вернулась со знаком. Ни одна до тебя не возвращалась оттуда отмеченной. Сядь, Звенислава.

Она села на холодный камень у огня. Он и прежде называл её по имени. Тогда, в коридоре, после первого её спуска сюда, он сказал «вы удивительное создание, Звенислава» и велел беречься, и в голосе его была жалость к храброй, которую ведут на нож. Сейчас он сказал «Звенислава» иначе. Без жалости. Так называют не ту, кого скоро не станет, а ту, от кого теперь зависит, станет ли.

— Тогда говори, — сказала она. — Род Морока. Я нашла это имя на срезанной странице. Я видела в хрониках, как чужие имена встают на место Лесных, век за веком. Я слышала от Веданы, что рвут не цепь, а род от рода. Сложи мне это в одно. Без огня и видений. Словами.

— Слова жгут хуже огня, — сказал Коруд. Но провёл рукой над пламенем, и голубое стало алым, и в нём поднялись образы, потому что иначе он, видно, не умел. — Смотри, раз словам не веришь. Так было.

В огне встала женщина в белом, с распущенными волосами. Рядом мужчина с тяжестью в плечах. Двое, спина к спине, как на стёртой заставке.

— Лесная и Волх. Так держалась граница от начала. Не жертвой. Двумя, что выбрали стоять. — Образ дрогнул. Между двумя спинами встала третья фигура, без лица, в тёмном, и развела их в стороны, мягко, почти заботливо. — А это те, кто пришёл после. Род Морока. Не воины. Не колдуны. Жрицы. Они вставали рядом с князем вместо истинной Лесной. Поколение за поколением подменяли ту, что должна была петь зверя в сон, на ту, что не даст ему уснуть.

— Зачем? — Звенислава смотрела в огонь, и ей делалось дурно не от дыма.

— Затем, что они служат не Волхам. — Коруд опустил руку, и пламя осело. — Они служат тому, что спит в крови Волхов. И ждут, когда оно проснётся свободным. Голодный зверь рвётся к свободе. Сытый, усыплённый, спит дальше. Вся их работа, все их века — держать его голодным. Отвар, что варит Морана, не лекарство. Это голод по капле, каждый закат. А «кровь на алтаре», «жрица должна умереть за мир» — это их главная ложь. Самая старая. Её придумали, чтобы каждая истинная Лесная ушла на нож раньше, чем встанет рядом с тем, с кем должна, спина к спине. Мёртвая жрица не держит границу. Мёртвая жрица её открывает.

Звенислава сидела очень тихо. Всё, что она собирала по кускам, по запаху, по срезам и стёртым именам, сложилось наконец в одно тело, и тело это было страшным.

— Морана, — сказала она.

— Последняя из рода Морока. — Коруд кивнул. — И потому самая опасная. Когда их много, они терпеливы. Когда остаётся одна, а печать слаба, а князь последний в роду, она торопится. Ты видела, как она торопится.

— Тогда выйди и скажи это князю. — Звенислава подалась вперёд. — Тебя он послушает. Твоё слово против её слова не то, что моё. Скажи ему, кто она. Сегодня же.

Коруд не шевельнулся. Голубой огонь снова стал голубым, и в его свете маска из черепа казалась просто костью, старой и усталой.

— Не могу, — сказал он. — И в этом всё горе, Звенислава. Я связан клятвой. Я дал её первому князю, кровью на крови, и она течёт во мне, как в нём течёт зверь. Я должен служить его роду, пока в роду есть кровь. А Морана много лет стоит по правую руку этой крови, говорит её устами, держит её отваром. Поднять на неё голос для меня значит поднять руку на того, кому я поклялся. Клятва не пустит. Она сломает меня прежде, чем я договорю.

— Тогда какой от тебя союзник, — горько сказала Звенислава.

— Тот, что может указать, не ударив. — Старые глаза в глазницах черепа не отвели взгляда. — Я не вытащу за тебя нож. Но я могу показать, где он лежит. Слушай. Всё, что мы с тобой здесь поняли, держится на одном узле, и узел этот завязан в ночь Кровавой Луны. В ту, когда отец нынешнего князя перестал быть человеком и убил его мать. То не было обычным срывом зверя. Что там случилось на самом деле, кто подменил отвар, чью песнь оборвали, знают двое. Лес, который всё помнит и молчит. И один живой человек, который был там и до сих пор носит маску, чтобы не смотреть в глаза тому, что видел.

Звенислава подняла голову.

— Ты с ним знакома, — сказал Коруд. — Он вёз тебя в клетке. Он молод тогда был, мальчишка при мечах, но глаза у него уже были не человечьи, и он стоял в ту ночь близко. Спроси у него про Кровавую Луну, Звенислава. Спроси, пока Морана празднует и думает, что выиграла. К утру она снова начнёт считать, и одной ночи у тебя больше не будет.