Кровь Лесов: Проклятье Князя Тьмы

Глава 16. Что помнит лес.

Из большого зала, далеко внизу, доносилась музыка. Морана праздновала.

Звенислава шла на этот звук спиной, прочь от него, по стылым переходам, и музыка гналась за ней по камню, тонкая, чужая, как смех за дверью. Морана думала, что выиграла, и пировала со своими, и в этом была вся её ошибка и вся Звениславина ночь. Одна ночь. Старуха сказала: одна.

Варана она нашла не в покоях и не у очага. Жрец сказал, он водит её стражу, а стража по ночам стоит на стенах, и Звенислава поднялась туда, на ветер, на открытый ход вдоль зубцов, где замок кончался и начиналась чёрная пустота над мёртвым лесом.

Он стоял у бойницы, без маски. Ветер рвал на нём плащ. Лицо в лунном свете было старше, чем она помнила: обветренное, в глубоких складках у рта, со старым шрамом через подбородок. Жёлтые глаза, не человечьи, повернулись к ней раньше, чем она сделала второй шаг. Он услышал её, как зверь слышит.

— Тебе не место на стенах ночью, госпожа хранительница, — сказал он, и в голосе его не было ни тепла, ни угрозы. Камень, а не голос. — Иди вниз. Здесь ветер и срыв.

— Меня прислал жрец. — Звенислава не подошла ближе и не отступила. — Коруд сказал, ты был там. В ночь Кровавой Луны, когда погибла мать князя. Он сказал, ты видел.

Варан отвернулся к бойнице, к черноте над лесом, и долго молчал. Ветер свистел в зубцах.

— Старый Коруд много чего говорит, — произнёс он наконец. — Связанным языком. Иди спать, девочка. То, что было двадцать лет назад, было двадцать лет назад. Мёртвых не подымешь, а живых уронишь.

— Млад тоже так говорил. — Она бросила это ему в спину, и ветер унёс, но он услышал. — «Не моё дело, я просто служу». Он мне это сказал. А потом перестал так говорить, и теперь он в подвале, в цепях, потому что один раз сделал не то, что велели, а то, что должно. Сколько лет ты говоришь себе «не моё дело», Варан?

Плечи под плащом не дрогнули. Но он не ответил сразу, а человек, которому нечего скрывать, отвечает сразу.

— Двадцать, — сказал он тихо. Так тихо, что ветер почти забрал слово. — Двадцать лет, девочка.

Он повернулся. И Звенислава увидела на этом каменном лице то, чего не ждала: не злобу зверя, не выучку служаки. Стыд. Тот же самый, что стоял в серых глазах Млада в её комнате той ночью. Один в один. Только Младу было двадцать с небольшим, а этому стыду было двадцать лет, и он сгорбил человека сильнее, чем годы.

— Я был мальчишкой при мечах, — начал Варан, и голос пошёл рвано, не как у того, кто рассказывает, а как у того, кто отдирает присохшее. — Четырнадцать мне было. Меня поставили в ту ночь близко к княжьим покоям, в карауле. Кровавая Луна. Старого князя, отца нынешнего, в такие ночи всегда держали двое. Княгиня и питьё. Она пела ему. Всю ночь, до света, не на нашем языке, не то молитва, не то колыбельная. Я слышал не раз с поста. Пока она пела, зверь в нём спал. Так было каждый год, сколько я служил.

Ветер выл. Звенислава не двигалась. Эту песню она знала. Эту песню она пела сама, в башне, в полнолуние, не помня слов. Эту песню она слышала в чаше, голосом Веданы. Тот же голос крови, та же нить, и кто-то двадцать лет назад её перерезал.

— А в ту ночь, — продолжал Варан, и каждое слово давалось тяжелее предыдущего, — питьё князю несла она. Та, что и теперь его варит. Своей рукой. Я стоял близко и видел, как она достаёт из тёмного ларца и сыплет в чашу, и я подумал: травница хлопочет, не моё дело. А посреди ночи прибежал человек и крикнул, что в нижнем дворе чужие, тревога, и меня с моим десятком сдёрнули с поста туда. И с нами увели тех, кто стоял у дверей княгини. Не было чужих, девочка. Я весь двор облазил. Пусто. Кто-то нарочно увёл людей и увёл меня. А пока нас не было, кто-то затворил дверь между князем и той, что пела. Песня оборвалась. Я слышал, уже бежал назад: она кричала за дверью, билась, звала, чтобы пустили, а дверь держали. И зверь, которого больше не пел никто, взял старого князя до конца.

Он замолчал. Лунный свет лежал на старом шраме.

— К утру нас пустили, — сказал он ещё тише. — Княгиня была мертва. Он сделал это, отец. Сам потом выл над ней по-звериному, пока его не скрутили и не заперли. А мальчишку мы нашли в углу. Десять лет ему. Он держал мать на руках, всю, как держат спящую, чтобы не разбудить, и тихонько ей пел. Тонко, без слов, фальшиво, как умел. Он всю жизнь слышал, как она поёт отцу, и думал, видно, что если петь, она встанет. Мы стояли в дверях и не шли. Никто не посмел отнять. Только к полудню вынули из рук, и он не заплакал. Он смотрел на ту, что принесла в ту ночь питьё, и молчал. Десять лет ему было, а смотрел так, что я этот взгляд двадцать лет из глаз вынуть не могу. Нынешний князь. Волх.

Звенислава стояла, и холод в ней был не от ветра.

Всё перевернулось разом, как переворачивается земля под плугом, тёмной стороной вверх. Волх жил с тем, что его отец «сорвался сам», что проклятие просто рок, что зверь однажды берёт своё, и потому каждый день ждал в себе того же и поил себя её отравой, чтобы оттянуть неизбежное. А неизбежного не было. Его родителей не рок развёл. Их развели руками. Той же рукой, что двадцать лет спустя каждый закат подносит чашу к губам сына. Отца лишили той, что его пела. Сына лишают так же, медленно, по капле, и зовут это сном.

Не рок. Умысел. Двадцать лет умысла, и он всё ещё длится, сегодня, сейчас.

— Почему ты молчал, — сказала она. Не обвиняя. Ей нужно было услышать это вслух, для него и для себя.

— Потому что я её видел в деле, девочка, — просто ответил Варан. — Видел, что бывает с теми, кто при ней слишком много понял. Радогост понял. Где Радогост. И я сказал себе то, что говорят все мы, кто носит её сталь: не моё дело, я солдат, я исполнял приказ, дверь держал не я. — Он посмотрел на неё, и в жёлтых нечеловечьих глазах стояло совсем человеческое. — Двадцать лет это меня держало крепче её цепей. А теперь ты стоишь тут и поминаешь Млада, и я больше не могу. Старый стал. Устал быть тем, кто держал дверь.