Кровь Лесов: Проклятье Князя Тьмы

Глава 17. Не пей

— Не пей!

Слово вырвалось у Звениславы прежде, чем она успела подумать, можно ли его говорить, и пересекло покои быстрее, чем она сама.

Волх поднял на неё глаза над краем чаши. Тёмная жидкость уже коснулась его губ. И в эту единственную щель между «коснулась» и «выпил» Звенислава пролетела через всю комнату, не зная, что сделает, зная только, что должна, и ударила чашу снизу ладонью.

Серебро вырвалось из рук, из его и из Мораниных сразу, перевернулось в воздухе и покатилось по каменному полу с долгим, дребезжащим звоном. Отвар плеснул на плиты чёрной лужей. И от неё поднялся тот самый запах: горечь, вяжущая, с холодком в самом конце, как от полыни, тронутой инеем. Запах, который она слышала на его дыхании в библиотеке и не смогла назвать вслух на суде. Теперь он лежал на полу, разлитый, и назвать его было некому, потому что его и так все узнали.

Стало очень тихо. Только чаша всё дозванивала где-то у стены, всё тише, как давеча в тронном зале.

Морана выпрямилась. Лицо её, всегда гладкое, на один удар сердца переломилось, и Звенислава впервые увидела под обсидианом не расчёт, а ярость, голую, столетнюю. Потом гладкость вернулась. Это было страшнее, чем если бы ярость осталась.

— Светлейший князь, — произнесла Морана, и голос её был ровен, как всегда, и оттого ещё опаснее. — Эта женщина подняла руку при тебе. Выбила питьё, которым тебя держат в разуме двадцать лет. Она была в подземном огне, она носит на себе ожог, она бредит с той ночи, как выпила чашу. Сон выжег ей рассудок. Кликни стражу. Или сделай это сам, как делал прежде с теми, кто посягал. Ты знаешь, что бывает с теми, кто посягает.

Это был точный удар, в самое старое. Никто не видит мою слабость и не живёт. Звенислава сама слышала от него эти слова. Морана знала их тоже и знала, куда вложить.

Волх не двинулся. Он смотрел на разлитый отвар, на чёрное пятно, расползающееся между плит, и лицо его было нечитаемым.

— У меня нет доказательств, — сказала Звенислава.

Она сказала это сразу, первым, чтобы не дать Моране сказать это за неё. Она шагнула к нему, мимо опрокинутой чаши, мимо лужи, и встала так, чтобы он видел только её.

— Нет бумаги, нет свидетеля, которого можно поставить перед двором. Рваный лист, который нельзя показать. Мёртвая женщина, которую нельзя позвать. Старый воин, который двадцать лет молчал от страха и которого она к утру сделает вторым Радогостом, если узнает, что он говорил. У меня нет ничего, князь. Только то, что я знаю, и ты.

Она набрала воздуха. Времени на красоту не было, и она говорила голо, быстро, как режут.

— В ночь, когда погибла твоя мать, твой отец не сорвался сам. Питьё в ту ночь несла ему она. Своей рукой. Сыпала туда из тёмного ларца, как сыплет тебе каждый закат. А пока твою мать держала её песня, кто-то крикнул ложную тревогу, увёл стражу за несуществующими чужими и затворил дверь между нею и твоим отцом. Песня оборвалась. Зверь взял его до конца. Её не рок убил, Волх. Её убили руками. Той же рукой, что сейчас подносила чашу к твоим губам. Тебя поят, как поили его. Тебя ведут туда же, где он, по капле, каждый вечер, и зовут это сном.

Она замолчала. В горле было сухо.

— Я не могу это доказать, — сказала она тише. — Я могу только это сказать и стоять здесь, пока ты решаешь, верить мне или ей. Я пришла без ножа и без бумаги. Я пришла с пустыми руками, князь. Это всё, что у меня есть. Решай.

Тишина в покоях сделалась такой, что слышно было, как трещит жаровня и как капает с края стола недопитый, разлитый отвар.

Морана не повысила голоса. Ей не нужно было.

— Двадцать лет, — сказала она мягко, почти жалостливо, и это было обращено уже не к нему, а к нему о ней. — Двадцать лет я варю тебе сон, князь. Двадцать лет ты просыпаешься человеком. Без меня ты не спал бы. Без меня твой зверь брал бы тебя каждую ночь, не в одну Кровавую Луну. Эта девочка предлагает тебе поверить ей и не пить. Хорошо. Не пей. И ты узнаешь сегодня же, чьё слово стоило твоей крови. Выбирай, Волх. Я устала ждать, пока ты выберешь.

Вот тут она ошиблась. В одном слове. «Я устала ждать, пока ты выберешь». За двадцать лет она привыкла, что он не выбирает. Что выбирают за него: отвар, страх, она. И, потребовав выбора вслух, она впервые отдала ему то, чего никогда не давала.

Волх встал.

Он встал медленно, как встаёт тот, в ком ещё не решено, кто поднимется на ноги. Он был выше их обеих. Шрам от виска до подбородка в свете жаровни казался свежим. Он посмотрел на Морану, долго, без гнева, как смотрят на знакомую вещь, которую впервые видят при другом свете. Потом перевёл взгляд на разлитый отвар. Потом на Звениславу.

И ничего не сказал.

Он сделал два шага, мимо Мораны, мимо чаши, к Звениславе, и взял её руку.

Не схватил, не сжал, чтобы вести на расправу. Взял, как берут руку того, рядом с кем встают. Его ладонь была горячей, как у больного в жару, и Звенислава почувствовала, что она чуть дрожит, и что он не прячет этой дрожи, хотя всю жизнь прятал всякую свою слабость и убивал тех, кто её видел.

Он не сказал двору, кому верит. Здесь не было двора. Он сказал это одной Моране, без слова, рукой, и в этой комнате этого хватило за тысячу слов. Звенислава вдруг увидела ту стёртую заставку из старой книги, двое спиной к спине, черта между ними, и поняла, что заставка перестала быть рисунком на гнилой коже. Двое стояли. В княжьих покоях, над разлитой отравой, по его доброй воле. Впервые за всё.

Морана смотрела на их руки. Долго. И на её лице не было ни ярости больше, ни расчёта. Было что-то третье, чего Звенислава у неё не видела никогда и не сразу узнала. Это был страх. Не за себя. За дело, которое строилось столетиями и в которое только что, в чужих сцепленных пальцах, вошла трещина.

— Хорошо, — сказала Морана наконец, и голос её был тих и сух. — Не пей. Ты выбрал. Помни только, князь, что выбор — это всегда дверь, которую затворяют за спиной. Ты её только что затворил. И не я по ту сторону.