Кровь, любовь и тыковки. Во имя любви

2. 2

Лойко была зла, очень зла.

Кот понял это по тому, как она смотрела на посетительницу - словно хотела обратить ее в крысу да и сварить в котле. И дело-то выеденного яйца не стоило! Девица хотела похудеть.

Вот так, по щелчку пальцев, просто и без хлопот.

Она смотрела на озлобленную Лойко умоляющими глазками, перебирала скатерть пальцами, а сама… от волнения точила ванильный сухарь, который Лойко  оставила на блюдце, к чаю, и намеревалась съесть сама, чуть позже, покончив с домашними делами.

- Толстая я, - доверительно сообщила клиентка, хрустя сухарем. - Похудеть я хочу.

- Похуде-е-еть, - протянул Лойко, глядя, как сухарь исчезает во рту клиентки. - Значит, похудеть.

Кот, прижав уши, сиганул за дверь, потому что голос ведьмы был таким грозным, что стало совершенно ясно - добра не жди.

«Заколдует, как есть заколдует! - подумал кот, спрятавшись под ванной. - Превратит в дохлого горбатого комара. Или в чахоточную жабу. Или…»

Кот не успел придумать, во что еще такое отвратительное и тощее могла бы превратить посетительницу Лойко, как чародейка тоже ввалилась в ванну, да не просто так - с рюкзаком.

В ванной у Лойко уже который месяц  был ремонт. И дело было не в том, что нанятые рабочие были ленивы, или денег на розовый мрамор не хватало - нет. Все упиралось в дизайн, будь он неладен, потому что едва ремонт подходил к концу, как Лойко в магическом зеркале  - интернете, - высматривала какой-то новый, очень нужный и интересный прибамбас, и ремонт начинался заново.

А декоративные камни, кирпичи для декорирования стен и прочие стройматериалы лежали под розовой мраморной ванной мертвым грузом.

Валиант, тяжко вздыхая, нет-нет, да выносил мешок-другой барахла на помойку, но почему-то все это очень скоро возвращалось обратно.

- Я тебе покажу магию, - шипела злая Лойко, присев у ванны и набивая рюкзак самыми уродливыми и щербатыми булыжниками и кирпичами. - Ты у меня вмиг в красавицу  стройную обернешься! Чисто газель! Извини, побочка только может вылезти, в виде горба как у дромадера или рук, оттянутых до колен, ха-ха-ха!

В голове притаившегося кота сразу пронеслась вихрем местная детская сказка с присказкой « не садись на пенек, не ешь пирожок!»

- Ой, - пискнул он высоким, похожим на девичий, голоском. - А это кто, муж ваш? Красивый какой. Мне б такого. Был бы у меня такой парень - и зачем мне Максим.

Лойко молниеносно обернулась к дверям, прожигая их злобным взглядом голодной пираньи.

- Р-р-р! - сдержанно зарычала ревнивая волшебница. Воображение рисовало ей одну картинку краше другой, и на всех на них нахальная посетительница, потревожившая ее в день всех святых, лапает своими ручищами фотографию, где Валиант обнимает Лойку и улыбается так сногсшибательно, что фотографы валятся замертво.

Этого допустить было нельзя.

Никто не имеет права трогать ее Валианта!

Ревнивой волчицей метнулась она за дверь, а кот мигом заскочил в рюкзак и с проворством крота закопался среди битой плитки и облицовочным кирпичом.

В рюкзаке было тесно, жестко и душно, а котовое тело тотчас приобрело форму не очень правильной призмы, стиснутое со всех сторон стройматериалами. Вернувшаяся Лойко добавила булыжник, весьма небрежно швырнув его прямо об котовую макушку, и со злостью затянула завязки на рюкзаке, лишая кота света и свежего воздуха.

- Мля-а-а-уть, - протянул было жалобно кот, но память нарисовала в его воображении портрет лысой кошки, и кот мужественно замолк, терпя страдания и лишения во имя любви.

«Ничего, - утешал он себя, постанывая от уколов битой плитки в бока, - мне бы только б на улице оказаться, а там я выберусь на свободу! Немного потерпеть…»

Рюкзак злая Лойко всучила посетительнице и выставила ее за дверь, даже не стала ей помогать, чтоб нацепить его на спину.

С этой задачей клиентка справлялась сама, на лестничной площадке, корячась и громыхая стройматериалами. С криком «Геть!» она вскинула на спину ношу, под которй и Валиант горбился, и, сипя, как паровоз, на дрожащих ногах начала спускаться по лестнице.

Кота окончательно перемешало с мусором. Он лежал, погребенный под парой кирпичей, обнимая кусок битого мрамора, и с тоской соображал, оторвались ли у него лапы и отрезало ли хвост острыми осколками.

«Это все ради тебя, любимая! - с тоской думал он, мужественно втягивая набежавшую слезу обратно. - Я иду к тебе!»