Кровь на холсте

ГЛАВА 1. Неизвестный абонент

Дождь выстукивал по оконным стёклам мастерской неумолчную морзянку, словно пытался передать сообщение с той стороны бытия. Капли сбегали вниз прихотливыми ручейками, сливаясь и разветвляясь, образуя на стекле мимолётную паутину судеб. Татьяна Сергеевна Минина отложила тончайшую беличью кисть и отступила от холста на шаг. Позвоночник отозвался тупой болью – семь часов без единого перерыва, в одной позе. Даже для неё, привыкшей к длительной кропотливой работе, это было чрезмерно.

Реставрация старинного натюрморта подходила к завершению. Ещё несколько точечных касаний кистью, пара финальных слоёв защитного лака, и полотно восемнадцатого века вновь заиграет первозданными красками: сочные фрукты в серебряной вазе, блики на полированном металле, загадочные тени в складках тёмно-бордовой драпировки.

В мастерской сгустился полумрак — день угасал за окном, а Татьяна намеренно работала лишь при направленном свете специальной лампы над рабочим столом. В этом приглушённом освещении отреставрированные фрукты казались осязаемыми, живыми, а тени – бездонными, таинственными. Если вглядываться в них достаточно долго, начинало казаться, что они дышат, движутся, живут какой-то своей, скрытой от поверхностного взгляда жизнью.

Татьяна потёрла воспалённые глаза. В последнее время она всё чаще теряла счёт времени, растворяясь в работе без остатка, погружаясь в чужие картины, в чужие истории так глубоко, что граница между реальностью и миром искусства становилась зыбкой, проницаемой. Это было проще – не думать, не вспоминать, не чувствовать ту пронзительную пустоту внутри, которая появилась шесть месяцев назад и с тех пор только разрасталась, пожирая всё живое в её душе, как безжалостный паразит.

Старинные настенные часы с потемневшим от времени циферблатом пробили шесть вечера. Их хрустальный звон вернул Татьяну в реальность, словно выдернул из глубокого транса. Нужно было заканчивать работу на сегодня, убирать инструменты, смывать с рук въедливый запах скипидара и красок, возможно, даже заставить себя приготовить что-нибудь на ужин, хотя аппетит стал для неё редким и нежеланным гостем.

Телефонный звонок ворвался в тишину мастерской, как инородный предмет. Татьяна вздрогнула, глядя на экран. Номер не определился, высветилось лишь «неизвестный абонент». Первым порывом было сбросить вызов – в последнее время она избегала общения, особенно с незнакомцами. Но профессиональная жилка взяла верх – возможно, потенциальный клиент.

— Татьяна Сергеевна Минина? — раздался в трубке мужской голос, глубокий и странно бесстрастный, с едва уловимой хрипотцой, будто говорящий недавно перенёс простуду.

— Да, это я, — она машинально выпрямила спину, словно собеседник мог её видеть.

— Меня зовут Андрей Дубровский. Я хотел бы предложить вам работу. — В его голосе не было ни намёка на заискивание, только спокойная уверенность человека, привыкшего к тому, что его предложения принимают. — Речь идёт о реставрации коллекции портретов конца XIX века. Мой предок, Николай Дубровский, был... скажем так, неординарным художником.

Татьяна застыла, сжимая телефон. Имя Николая Дубровского не гремело в кругах искусствоведов, но те, кто о нём знал, упоминали его вполголоса, с опаской оглядываясь, словно само произнесение этого имени могло навлечь беду. Его работы – немногие, что сохранились – обладали странной, гипнотической притягательностью и производили на зрителей неоднозначное впечатление. Некоторые утверждали, что после длительного созерцания его полотен начинали видеть странные сны. Другие говорили, что физически ощущали невидимое присутствие, стоя перед его картинами.

Большинство работ Дубровского исчезло при загадочных обстоятельствах или было уничтожено самими владельцами. По слухам, люди, обладавшие его картинами, слишком часто сталкивались с необъяснимыми явлениями и предпочитали избавляться от полотен.

— Я знакома с несколькими работами Николая Дубровского, — осторожно ответила она, вспоминая единственный портрет, который видела в запасниках Эрмитажа. Кураторы держали его подальше от основной экспозиции, ссылаясь на «техническое состояние», хотя внешне полотно выглядело безупречно. — Но, насколько мне известно, сохранилось всего несколько его работ.

— Именно так, — в голосе мужчины промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Но наша семья сохранила значительную часть его наследия. Двенадцать портретов, которые никогда не выставлялись публично. Они... требуют деликатного обращения и умелой реставрации.

— В чём заключается проблема? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал отстранённо, хотя сердце уже учащённо билось от профессионального любопытства. — Они повреждены? Нуждаются в очистке?

— И то, и другое, — ответил Андрей после короткой паузы. — Некоторые пострадали от времени, другие... имеют более специфические проблемы. Но я бы предпочёл обсудить детали при личной встрече. Вы знаете, некоторые вещи сложно объяснить по телефону.

В его словах, в том, как дрогнул его голос на последней фразе, таилось что-то настораживающее. Что значит «специфические проблемы»? И почему эти портреты никогда не выставлялись публично?

Но профессиональное любопытство и – будем честны – финансовые соображения перевесили смутную тревогу. После гибели Игоря она полностью погрузилась в работу, отказываясь от социальной жизни, от встреч с друзьями, от всего, что могло напомнить о потере. Новый заказ, особенно такой интригующий, был возможностью снова почувствовать интерес к чему-то, кроме собственной боли.