Кровь на холсте

ГЛАВА 3. Тени прошлого

Женские крики, сливающиеся в единый хор отчаяния. Двенадцать фигур в старинных платьях кружат вокруг неё, их лица искажены мукой, глаза лишены радужки — чёрные провалы без дна и выражения. Руки — десятки ледяных рук — тянутся к ней, оставляя на коже следы, похожие не на ожоги, а на узоры инея. И запах... удушливый аромат масляных красок, смешанный с металлическим привкусом крови на языке.

«Помоги нам, — шепчут они в унисон, голоса сплетаются в полифонию страдания. — Освободи нас».

Круг размыкается, и к ней шагает тринадцатая фигура — мужская, высокая, окутанная тьмой, которая движется вокруг него живым плащом. В руках он держит кисть, с которой капает вязкая жидкость цвета запёкшейся крови.

«Ты станешь моим величайшим шедевром, — произносит мужчина голосом, от которого воздух вокруг дрожит, словно от удара по хрустальной чаше. — Моей последней работой».

Кисть приближается к её лицу, и она не может отстраниться, не может закричать, не может даже моргнуть. Холодная влага касается её кожи, и там, где проходит кисть, плоть отделяется от костей, превращаясь в краску, становясь частью холста...

Татьяна проснулась от собственного крика, эхом отразившегося от высоких стен спальни. Сердце билось так часто и сильно, что каждый удар отдавался болью в рёбра. Она судорожно хватала ртом воздух, который казался вязким, как патока. Простыня под ней промокла от холодного пота, ночная рубашка прилипла к телу.

Сон... Это был всего лишь сон.

Она медленно выдохнула, пытаясь успокоить дрожь в руках, и потёрла лицо. Попыталась восстановить в памяти детали кошмара, но они ускользали, оставляя лишь гнетущее ощущение чужого присутствия и странный физический след — словно невидимая рука провела ледяным пальцем вдоль её позвоночника.

За окном занимался рассвет. Первые лучи солнца нерешительно пробивались сквозь тяжёлые бархатные шторы, рисуя на пыльном паркете причудливые узоры — словно невидимый художник пробовал кисть перед работой. Татьяна села в постели, оглядывая комнату, которую Андрей отвёл ей накануне.

Днём эта спальня казалась роскошной, пусть и несколько старомодной. Но в полутьме раннего утра она выглядела совсем иначе — гротескной, неуютной, отталкивающей. Массивная кровать с резным изголовьем напоминала уже не ложе, а погребальный катафалк. Тяжёлые шторы висели подобно саванам. Гардероб в углу — огромный, тёмного дерева, с зеркальными дверцами — казался входом в иной мир, одновременно пугающий и манящий.

В нормальных обстоятельствах Татьяна посмеялась бы над своей мнительностью. Но это утро, в этом странном доме, после этого сна — всё ощущалось искажённым, словно сама реальность здесь подчинялась иным законам.

Старинные часы на каминной полке показывали шесть утра. Слишком рано, но заснуть снова вряд ли удастся. Татьяна откинула одеяло, поморщившись от холода, коснувшегося разгорячённой кожи, и спустила ноги на пол. Дорогой персидский ковёр, некогда, вероятно, яркий и роскошный, теперь выглядел выцветшим, с едва различимым сложным восточным узором. Под босыми ступнями он ощущался неожиданно жёстким, почти колючим, словно соткан был не из шёлка и шерсти, а из конского волоса.

Она накинула халат — шёлковый, холодный, слишком большой для неё, явно мужской — и подошла к окну. Руки слегка подрагивали, когда она отодвигала тяжёлые шторы, словно опасалась увидеть за ними что-то, не предназначенное для человеческих глаз.

Но вместо кошмара перед ней раскинулся старый парк, утопающий в осенней позолоте и жемчужной дымке тумана. В этом нереальном, словно акварельном пейзаже было что-то завораживающее. Вековые деревья, облачённые в пурпур и золото, возвышались подобно молчаливым стражам. Заросшие дорожки, когда-то аккуратно посыпанные гравием, теперь едва угадывались среди высокой пожухлой травы. Они петляли между старых дубов и клёнов, ведя в никуда, словно в лабиринте без центра и выхода.

На краю заросшего пруда виднелась полуразрушенная беседка — остатки былой роскоши, память о временах, когда этот парк, вероятно, был местом светских встреч и романтических свиданий. Теперь она стояла, накренившись, словно тонущий корабль, окружённая дикими зарослями камыша и рогоза.

Утренний туман клубился над водой, создавая иллюзию движения там, где всё давно замерло. В этом зачарованном пейзаже не было ни птиц, ни насекомых, ни малейшего дуновения ветра — лишь абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим звоном в ушах.

Внезапно внимание Татьяны привлекла одинокая фигура, нарушившая иллюзию безжизненности. Андрей Дубровский стоял у кромки воды, неподвижный, как изваяние. Тёмный халат развевался вокруг его высокой фигуры, хотя ветра не было, создавая впечатление, что он парит над землёй. Руки были широко разведены в стороны, голова запрокинута, словно он взывал к небу или прислушивался к чему-то, недоступному обычному слуху.

Что он делает там в такую рань? И почему в такой странной позе?

Словно почувствовав её взгляд — хотя с такого расстояния это казалось невозможным — Андрей медленно повернул голову к дому и посмотрел прямо на окно Татьяны. Даже сквозь пелену тумана, даже через десятки метров, разделявшие их, она ощутила силу этого взгляда — пронзительного, гипнотического, жадного. Секунда — и он отвернулся, скрывшись в тумане между деревьями, словно призрак.

Татьяна отшатнулась от окна, чувствуя, как по коже бегут мурашки. В этом доме, в его хозяине было что-то, выходящее за рамки обыденного. Что-то тревожное, неправильное. Но вместе с тем — притягательное. И эта двойственность пугала её даже больше, чем сам дом с его мрачными коридорами и шепчущими тенями.