Кровь на снегу: Клятва безбрачия

Глава 1

Чёрный Зал не знал тепла.

Даже в середине зимы, когда в огромные камины загружали стволы сосен, вырубленных в северном лесу, и пламя лизало чёрный базальт стен, воздух оставался влажным и тяжёлым — как дыхание спящего великана. Своды терялись во тьме где-то на высоте двадцати футов, и Элиане всегда казалось, что потолок не держат колонны, а удерживает сама ночь.

Сегодня был зимний бал.

Раз в три луны король Сольвейг приказывал зажечь тысячу свечей. Их ставили в железные канделябры, расставляли вдоль стен, подвешивали на цепях к потолку — и чёрный камень оживал. Янтарные отблески скользили по отполированным доспехам рыцарей, стоящих вдоль периметра, играли в гранях драгоценностей на шеях знатных дам, отражались в серьёзных глазах лордов, собравшихся у трона.

Тысяча свечей.

Тысяча теней.

И ни одной улыбки, которая была бы настоящей.

Элиана стояла у высокого окна в северном крыле зала, там, где сквозняк пробирался даже сквозь три слоя шерсти и меха, и смотрела на танцующих. Её дыхание оставляло на стекле крошечное влажное пятно, которое тут же исчезало — холод был слишком сильным даже внутри.

«Не касайся стекла», — сказала бы кормилица. — «Слуги потом оттирают. Бестактно».

Элиана не касалась. Она просто стояла близко, позволяя холоду лизать щёки, чувствуя, как стынет кровь в кончиках пальцев. Это было единственное ощущение, которое она позволяла себе сегодня. Холод не предаёт. Холод просто есть.

Она слышала, как за спиной скрипнула половица — старый рыцарь, её страж, сменил положение. Он всегда делал это каждые полчаса, чтобы не затекали ноги в тяжёлых сапогах. Она знала этот звук уже три года. Знала, что он стоит у колонны слева от неё, на расстоянии трёх шагов. Что его правая рука лежит на эфесе меча. Что левая — прячется за спину, потому что у неё больше нет двух пальцев, отмороженных в походе на северный фьорд двадцать лет назад.

Её звали Элиана. Ей двадцать один год. Она — единственная оставшаяся дочь короля. И она ни разу в жизни не выбирала, где стоять.

Платье было синим.

Не тем синим, который любят люди — глубоким, как море в ясный день. Нет. Тем синим, который выбирают мёртвые. Холодным. Стальным. Цвета инея на утреннем стекле, цвета глаз короля Эдвина в те минуты, когда он смотрел на неё через стол переговоров.

Король-отец требовал скромности. Высокий ворот закрывал шею до подбородка. Рукава спускались ниже костяшек, скрывая пальцы, которыми она так хотела коснуться холодного стекла. Корсет, затянутый служанками с утра до узкой талии оси, не давал дышать полной грудью — только короткими, поверхностными вздохами. «Так леди и дышат», — говорила старшая горничная. — «Тихо. Неслышно. Как призраки».

Под юбкой — сбоку, в специальном кармашке, который она сама пришила прошлой зимой, пока никто не видел, — лежал старый нож. Ручка тёплая от тела. Лезвие тупое — она так и не научилась его точить. Но он был. Он был с ней восемь лет, с четырнадцати, когда она украла его с кухонной полки, спрятав под фартук, сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышит весь замок.

Никто не услышал.

Никто никогда не слышит то, что не хочет слышать.

— Ваше высочество.

Голос справа. Элиана повернула голову — плавно, так, как учили. Угол наклона ровно пятнадцать градусов. Взгляд из-под ресниц, но не кокетливый — покорный.

Молодой лорд с востока, из дома Фьордов. Ей представили его в начале вечера. Она уже забыла имя. Тор? Торгиль? Что-то с «Тор», как почти всё на востоке.

— Лорд, — кивнула она.

— Осмелюсь пригласить вас на танец.

Не вопрос. Утверждение. Потому что отказывать принцессе нельзя? Нет. Потому что принцесса не отказывает.

Элиана опустила ресницы. Кивнула. Протянула руку — ладонью вниз, пальцы расслаблены, как у куклы, которую ведут на верёвочке.

Лорд взял её руку своими — горячими, влажными от волнения — и повёл в центр зала.

Она не помнила музыку. Не помнила шагов. Тело двигалось само — годы уроков танцев, вбитых в мышцы, пока ей было шесть, семь, восемь. Поворот. Шаг. Шаг. Поклон. Поворот. Она смотрела куда-то сквозь плечо партнёра, в тёмную арку окна, где за стеклом кружил снег.

Вот там, за этим окном, десять лет назад бегала её старшая сестра. Босиком. По мокрой траве. Смеялась. Элиане тогда было одиннадцать. Она стояла на подоконнике и смотрела, как сестра кружится под дождём, раскинув руки, и кричит:

— Эли! Иди сюда! Никто не увидит!

Она не пошла.

На следующее утро сестру увезли в Морвен. В карете с чёрными шторами. Чтобы не смотрела на прощающийся город. Чтобы не плакала на людях.

Через четыре месяца она умерла.

«Упала с лестницы», — сказал отец. — «Несчастный случай».

Элиана была на кухне, когда пришло письмо. Она стояла у стола, сжимая в руке корку хлеба, и слушала, как кормилица читает вслух — медленно, запинаясь на каждом слове.

Хлеб рассыпался в пальцах в крошку.

Она не заплакала. Она вообще перестала плакать после того дня.