Кровь на травах

Глава 1. Полынь и пепел

Глава 1. Полынь и пепел

В тот год осень пришла рано и злая.

Ещё в начале сентября ночи стали холодными, а по утрам трава хрустела под ногами, припорошенная инеем. Бабка моя, Ведана Старая, говаривала: если ранний иней — к долгой зиме и неурожаю. И как в воду глядела. Только ей уже всё равно было. Она ещё весной преставилась, тихо, во сне. Я тогда подумала: хорошо, что не мучилась. А теперь думаю: может, и хорошо, что не видит она всего этого.

Домик наш стоял на отшибе, в полуверсте от деревни Ключи. Место бабка выбирала сама, ещё когда меня на свете не было. «Чтобы никто лишний не шастал, — говорила. — И чтобы лес рядом. Травнице без леса — как рыбе без воды».

Лес и правда был рядом. Сосновый, светлый, с полянами, где земляника росла размером с ноготь, а черника — так и вовсе ковром стелилась. Я в этом лесу каждую тропинку знала, каждую норку, каждое дерево, под которым растут лучшие лисички. И травы, конечно. Травы я знала все. Бабка научила.

Она вообще всему научила. И зелья варить, и заговоры шептать, и людей лечить, и скотину. И главное — осторожности. «Ведьма, внучка, — это не та, кто с нечистой силой знается, — учила она. — Ведьма — это та, кто ведает. Кто знает больше других. А за это знание, дочка, бить могут. Потому что люди боятся того, чего не понимают. Запомни: не выставляй силу напоказ. Помогай — но тихо. Лечи — но так, чтобы думали, само прошло. И никогда, слышишь, никогда не давай им повода подумать, что ты можешь больше, чем они».

Я слушала и кивала. И думала: это ж когда было? Сейчас-то времена другие. Люди образованные стали, в городах вон доктора учёные, в аптеках порошки продают. Кому нужна деревенская ведьма?

Оказалось — нужна. Когда у коровы молоко пропадает, когда ребёнок криком кричит третью ночь, когда баба никак разродиться не может — тут не до аптеки. Тут бегут к Ведане. Сначала к бабке бегали, потом, как бабка померла, ко мне.

И ничего. Не били. Спасибо говорили. Кто яйцо принесёт, кто молока, кто холстину. Так и жили.

А потом случился пожар.

Я до сих пор не знаю точно, с чего он начался.

День тот помню хорошо. Ветрено было, сухо. Мужики из деревни пришли к нам на опушку — они за оврагом сено косили, решили, видать, костёр развести, перекусить. Я их видела краем глаза, но значения не придала. Чего не косцы? Пусть отдыхают.

Сама я в это время в ручье котелок полоскала. Накануне зелье варила от живота для старостихи, котелок после него мыть надо было долго и тщательно, чтоб навара не осталось. Я сидела на корточках, тёрла песком, напевала что-то.

И вдруг — ветер переменился. Рванул с такой силой, что я чуть в воду не упала. Подняла голову — а над лесом дым.

Не простой дым, а чёрный, густой, с искрами. И треск такой, будто сотня дровосеков сразу работает.

Я котелок в руки — и бегом на горку. Выбежала — и обмерла.

Горел наш лес. Весь. От опушки до самого оврага. Огонь стеной шёл, выше деревьев, и ветер гнал его прямо на нашу избушку.

— Бабка... — прошептала я дурея.

Бабка-то уже не в избе, а на погосте, за две версты отсюда. А в избе — всё. Все травы, все записи, все зелья, что на зиму заготовила. И главное — семена. Те, что бабка полжизни собирала, по одному зёрнышку, по случаю, по знакомству, по обмену.

Я побежала.

Ветер хлестал по лицу, искры летели в волосы, дым ел глаза, а я бежала. В избу, в самое пекло, вытаскивать узелки, коробья, мешочки. Схватила самое ценное — бабкин травник, тот, что она сорок лет вела, в кожаном переплёте. Схватила горсть семян со стола — просто в карман ссыпала, какие под руку попались. Схватила бабкин оберег с печи — деревянную лошадку, что ещё её мать резала.

А крыша уже занялась.

Я выскочила за порог, упала в траву, откатилась подальше. И смотрела, как наш дом горит.

Соседи прибежали, когда уже поздно было. С вёдрами, с баграми — да куда там. Лес горел, изба горела, ветер всё раздувал. Отстояли только то, что вокруг — огород, сарай с дровами. А изба — вся.

Я сидела на земле, сжимала в руках бабкин травник, и не плакала. Просто смотрела. Как крыша проваливается. Как стены оседают. Как труба остаётся стоять одна, чёрная, закопчённая, но целая.

— Ведана, — тронул меня за плечо сосед, дядя Гриша. — Пойдём к нам. Переночуешь. А там видно будет.

Я помотала головой. Встала, отряхнула подол и пошла к ручью. За котелком. Он там остался, на берегу. Сиротливо так, вверх дном.

Котелок я подобрала. Бабкин. Маленький, чугунный, с выщерблинкой на боку. Он ещё от прабабки остался, и в нём, бабка говорила, такая сила накоплена, что никаким пожаром не взять.

Я тогда в первый раз за день улыбнулась. Хоть что-то.

А потом пошла в деревню. Прощаться.

В Ключах меня встретили настороженно.

Староста, мужик хитрый и себе на уме, вышел на крыльцо, руки скрестил на груди, смотрел сверху вниз.

— Видели, Ведана, — сказал. — Горе у тебя. Соболезнуем.

— Спасибо, — кивнула я.

— Только ты это... — он замялся. — Ты понимаешь, мужики говорят, пожар-то не просто так.

Я подняла голову.

— Чего?

— Ну, — староста вздохнул. — Ты ведьма. Бабка твоя ведьма была. А теперь у тебя изба сгорела, а у людей — хлеба погорели. Мужики думают, может, это знак какой?

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— Знак? — переспросила я. — Дядя Григорий, вы с ума сошли? Лес горел! Ветер! Сухо! Я сама чуть не сгорела!

— Так, может, тебя и хотели забрать? — староста развёл руками. — Силы небесные? А ты выжила. И теперь, значит, непонятно...

Я хотела рассмеяться ему в лицо. Хотела сказать, что нет никаких сил небесных, а есть ветер и сухая трава, и дураки, которые костры жгут где попало. Но вместо этого я спросила:

— Вы меня гоните?

Староста потупился.

— Не гоню, Ведана. Но и не зову оставаться. Сама понимаешь, народ тёмный. Ещё спалят чего ненароком. Иди-ка ты лучше подобру-поздорову. Пока не поздно.