Кровь нового расссвета

Глава 3

Я бежала по улицам, как зверь, вырвавшийся из капкана и не знающий, куда скрыться от собственной боли. Мокрый асфальт под ногами скользил, словно дышал, пульсировал холодом и чужими следами. Каждая лужа вспыхивала отражениями неоновых огней, стеклянными бликами окон, лицами прохожих, которых я не узнавала — и не пыталась. Я не оглядывалась. Я мчалась вперёд, как будто само пространство позади меня вспыхивало огнём, который мог поглотить, если замедлиться хоть на секунду. Сердце билось в груди так, будто пыталось вырваться наружу — прочь из тела, которому больше не доверяло. Прочь из плоти, что стала темницей.

Прохожие отскакивали в стороны, кто-то кричал мне вдогон, но слова тонули в хриплом дыхании и в гуле собственной паники. Всё вокруг было размытым, зыбким, будто я не в городе, а в чужом сне, где даже звук шагов и капель дождя казались отголосками искажённой реальности. Лицо было мокрым — то ли от слёз, то ли от дождя, — и я больше не различала, где заканчивается небо и начинается моя кожа. Я не знала, куда иду. Не знала, зачем. Я просто знала одно: надо исчезнуть. Раствориться в этом ночном городе, в этих лужах, в собственном бегстве. Исчезнуть из этой жизни, из этого тела, которое больше не принадлежало мне.

Когда я добежала до своей квартиры, всё вокруг казалось чужим. Даже ключ в замке дрожал, как будто боялся впустить меня. Я влетела внутрь и захлопнула дверь, защёлкнув замки с почти ритуальной жёсткостью. Внутри — глухая темнота, мёртвая, как покой, из которого я вернулась. Сердце ударило ещё раз — болезненно, обжигающе. И всё началось.

Я металась по квартире, как зверь в клетке, и руки не слушались. Я хватала вещи без разбора — толстовки, штаны, таблетки, шприцы, паспорт, запасной сенсор. Всё сыпалось, цеплялось, путалось. Сумка — тяжёлая, как камень. Мысли — спутанные, как волосы после бури. Воздух стал густым, липким. Казалось, стены начнут сжиматься, сомкнутся, придавят, вдавят в пол. Я задыхалась. И не от паники. От чего-то глубже.

Я убила человека. Я пила кровь. Его кровь. Его. Петра Львовича. Начальника. Мужчину, который раньше мог унизить меня одним взглядом. А теперь он стал моим ответом. Моим ритуалом. Моим первым глотком. Я чувствовала, как его жизнь перетекала в меня, как он исчезал — а я рождалась. И я не остановилась. Не хотела. Не могла.

— Надо уехать, — выдохнула я, не узнавая собственного голоса. — Куда угодно. Сейчас. Только уехать.

Слова рассыпались, как соль под дождём. Они не значили ничего. Потому что я уже знала — назад пути нет. Только вперёд. Только — в ночь.

Я выбежала из квартиры, не заперев за собой дверь. Пусть. Мир снаружи казался растёкшейся акварелью, мокрой от слёз художника, который слишком много видел и слишком мало мог. Улица шевелилась под ногами, гнулась от дождя, стонала от моих шагов, от моих мыслей, от самого моего присутствия.

Я бежала. Сквозь переулки. Сквозь тени. Сквозь себя.

Как добралась до автовокзала — не помню. Кажется, всё тело само знало маршрут. Ноги несли, руки стискивали сумку так, будто это единственное, что удерживает меня в мире. Где-то глубоко внутри ещё дрожала та, прежняя — Виктория, бухгалтер тридцати лет, с блокнотом, диабетом, строгим режимом, с головой, опущенной в отчёты. Но поверх неё, как инородный слой кожи, проснулось нечто новое.

Внимательное. Тихое. Голодное. Без надежды на возвращение.

Очередь к кассе тянулась, как вереница призраков. Люди двигались вяло, будто заторможенные временем. Их лица — блёклые, без желания. Пальцы судорожно держались за чемоданы, за сумки, за надежду. Но в их глазах уже давно не было будущего. Я стояла среди них, чужая. Прижимала сумку к груди, как щит. Внутри — только гул. Ни вины. Ни страха. Только одно: бежать. Уезжать. Исчезнуть. Стереть Викторию Андрееву из мира. Из хроник. Из плотной ткани реальности.

— Следующий, — произнёс кассир, не поднимая взгляда.

Я подошла. Мужчина — седой, с усталыми веками, с голосом, который был частью этой станции. Его не интересовало, куда, зачем, почему. Он просто продавал билеты. Тем, кто хотел уехать. Или сбежать.

— Ближайший рейс, — сказала я. Голос был хриплый, как после слёз. Или укуса.

— Куда?

Я замерла на мгновение. Мысленно листала карту мира, как страницу с расплывшимися чернилами.

— Самый дальний, — ответила. — Самый долгий.

Он молча щёлкал по клавишам, словно подбирал приговор.

— Стамбул. Через Батуми, Анкару. Отправка — через пару часов. Четыре дня в пути.

— Стамбул, — кивнула я. — Подойдёт.

Карта в руке дрожала. Он не задал ни одного вопроса. Просто выдал билет. Бумага — как смертный лист. Я отошла, опустилась на скамейку. Смотрела в зал, в стёкла, по которым стекали капли дождя. Они тянулись медленно, как кровь, как остатки времени.

Ночь накрыла вокзал внезапно. Тяжело. Как саван. Фонари в зале казались свечами в покойницкой. Всё было слишком тихо. Слишком неподвижно. Мир будто замер, как перед бурей. Или перед пробуждением чего-то иного.

Я не молилась. Я не думала. Я ждала.

Автобус стоял на четвёртой платформе. Огромный, с едва заметным налётом старости, он выделялся среди окружающей темноты. Как карета, что должна увезти тело. Но в этот раз — живое. Или почти живое. Я зашла и поспешила пройти в конец салона. Место у окна. Отлично. Руки всё ещё дрожали. Пальцы судорожно сжимали ткань. Сердце колотилось, но не в ритме жизни — в ритме тревоги. В ритме чего-то нового.

Я достала телефон и совершила привычный за многие года ритуал. Сенсор. Приложение. И снова перед глазами появилась яркая и запоминающаяся надпись, отблескивающая кровавым светом во тьме:

Уровень глюкозы: 0,9.

Экран мигнул и мгновенно погас.

Внутри вспыхнул страх. Но не из-за сахара. Не из-за болезни. Из-за осознания.

Кто-то другой сидел внутри меня. Ходил под рёбрами. Слушал мой пульс, как музыку. Дышал в унисон. Он был — голодом, жаром, прохладой, силой.