Кровь прародителя

Глава 5

Тимишоара в выходной день казалась совсем иной.

Не той, что по утрам нехотя открывала глаза под звон церковных колоколов и запах свежего кофе. Не той, что по вечерам пряталась в золотом свете фонарей, шепча прохожим старые городские тайны. Сегодня город жил медленнее, шире, свободнее. Узкие улочки старого центра наполнились шумом шагов, смехом туристов, скрипом велосипедных колес и негромкой музыкой, доносившейся из открытых дверей маленьких кафе.

После дождя, прошедшего ночью, мостовая еще хранила влажный блеск. В лужах отражались барочные фасады, балконы с коваными перилами и цветочные горшки, свисающие с подоконников, будто город сам украшал себя к чьему-то празднику. Воздух был свежим, но уже прогретым солнцем. Он пах мокрым камнем, выпечкой, кофе и чем-то сладким, ванильным, что заставляло прохожих невольно замедлять шаг возле пекарен.

Брук не хотела выходить.

Если быть точнее, она хотела остаться в комнате над пабом, закрыть шторы, разложить перед собой записи, карту, найденные статьи и снова попытаться понять, кто следит за ней, чего от нее хотят и почему вся ее жизнь вдруг превратилась в клубок мертвых людей, старых символов и существ, которых не должно было существовать.

Но у Вики были другие планы.

И у Вики, как выяснилось, было удивительное умение превращать свои планы в неизбежность.

– Нет, даже не смотри на меня так, – заявила она, влетев в комнату с такой решимостью, будто собиралась не гулять, а брать штурмом крепость. – Сегодня наш выходной. Выходной, Брук. Это значит, что нормальные люди выходят на улицу, дышат воздухом, едят что-нибудь вкусное и делают вид, что жизнь прекрасна.

Брук сидела на кровати, поджав под себя ноги. На коленях у нее лежала тетрадь, исписанная мелким почерком, а рядом – телефон с открытой вкладкой новостей. Она медленно подняла глаза.

– Нормальные люди в выходной спят.

– Ты не спишь даже в рабочие дни, так что этот аргумент не принимается.

– Нормальные люди в выходной лежат и ненавидят человечество молча.

– Вот именно, молча. А ты делаешь это слишком громко своим лицом.

Брук закрыла тетрадь.

– Вики…

– Нет, – перебила она, поднимая палец. – Я знаю этот тон. Сейчас ты скажешь что-то вроде: «У меня дела», «Мне нужно кое-что проверить», «Я устала», «Мир жесток, а люди смертны». Так вот, сегодня все это отменяется.

– Я не говорю «мир жесток, а люди смертны».

– Говоришь глазами.

Брук невольно усмехнулась, хотя старалась выглядеть недовольной.

Вики уже была одета для прогулки: легкая юбка, свободная блуза, волосы собраны небрежно, но красиво, словно она потратила на это не сорок минут, а три секунды, что, конечно, было ложью. На плече висела маленькая сумка, а в руках она держала куртку Брук.

– Одевайся.

– Ты принесла мою куртку?

– Да. И если ты не встанешь добровольно, я применю силу.

– Ты весишь как пакет с круассанами.

– Очень опасный пакет с круассанами.

Брук вздохнула и откинулась на стену.

– Я правда не в настроении.

На секунду Вики перестала улыбаться. Она подошла ближе, села на край кровати и посмотрела на Брук уже без привычной театральности.

– Я знаю.

Эти два слова прозвучали неожиданно мягко.

Брук отвела взгляд.

– Не знаешь.

– Может, не знаю всего, – согласилась Вики. – Но я вижу, что ты снова закрываешься. Ты здесь уже месяц, а живешь так, будто в любой момент должна сорваться с места и убежать.

Брук сжала пальцы на тетради.

«Потому что должна», – подумала она.

Но вслух сказала другое:

– Просто мне сложно привыкнуть к новому месту.

– Брук, ты работаешь, спишь, читаешь новости об убийствах и иногда смотришь в окно так, будто выбираешь, с какой крыши удобнее наблюдать за концом света.

– Звучит почти романтично.

– Звучит тревожно.

Брук промолчала.

Вики вздохнула, затем снова надела свою привычную улыбку, словно маску, но в этот раз она не скрывала заботы.

– Поэтому мы идем гулять. Без разговоров о работе. Без мрачных новостей. Без твоей тетради, которая, уверена, однажды укусит меня за палец.

– Она не кусается.

– Ты так думаешь, потому что она тебя любит.

– У тетрадей нет чувств.

– А вот у людей есть. И некоторым людям, – Вики выразительно посмотрела на нее, – не помешало бы вспомнить, что они живые.

Брук почувствовала неприятный укол в груди. Живые. Странное слово. После всего, что она видела, оно казалось хрупким, почти неприличным. Слишком легко ломалось. Слишком быстро исчезало.

Она поднялась.

– Ладно. Один час.

Вики вскочила так резко, будто выиграла судебный процесс.

– Три.

– Один.

– Два с половиной.

– Вики.

– Два. И кофе.

– Один час и кофе.

– Один час, кофе и булочка.

– Ты торгуешься хуже рыночного продавца.

– Зато эффективнее.

Брук накинула куртку и сунула телефон в карман. Тетрадь осталась на кровати, и от этого ей стало неуютно, будто она вышла из дома без оружия.

Хотя, по правде говоря, оружия у нее и не было.

Была только непонятная сила, которая появлялась, когда ей грозила смерть, и исчезала, когда она пыталась понять, как ею управлять.

Очень надежно.

На улице солнце ударило в глаза так резко, что Брук поморщилась.

– Видишь? – довольно сказала Вики. – Мир не рухнул, пока ты сидела в комнате.

– Еще не вечер.

– Какая ты жизнерадостная. Прямо весенний букет.

Они пошли вдоль улицы, ведущей от паба к старому центру. В этот час город был наполнен мягким шумом. Уличный музыкант играл на скрипке что-то печальное, но красивое. Возле книжной лавки пожилой мужчина расставлял коробки с подержанными книгами. На углу девушка продавала маленькие букеты лаванды, перевязанные бечевкой. Туристы фотографировали фасады, не замечая, что сами стали частью живой картины.

Вики шагала легко, почти подпрыгивая, как человек, который точно знает, куда идет. Брук заметила это не сразу. Сначала она просто позволяла себе идти рядом, слушая болтовню подруги о клиентах, о Глинде, о том, что Дан снова перепутал заказы и принес немецким туристам блюдо, которое они не просили, но в итоге съели и оставили чаевые.