Кровь жизни

Пролог. Красный цвет

Город просыпался под вой сирен.

Их было три — высоких, пронзительных, настолько, что закладывало уши. В этом городе сирены включали только по одной причине: кто-то истекал кровью. И если кровь не останавливали за три минуты, сирены замолкали. Навсегда.

Элис бежала босиком по холодному асфальту.

Она не помнила, как оказалась на этой улице. Минуту назад она была дома, в постели. А сейчас её лёгкие горели, а в горле саднило от крика, который она не могла остановить.

— Сюда! — голос вырвался из переулка. Мужской. Грубый. — Быстрее!

Она свернула за угол и увидела его. Незнакомца в потрёпанном плаще. На шее у него висела стеклянная ампула с тёмной, почти чёрной жидкостью. Лица Элис не различала — оно расплывалось, как мокрая краска.

— Кто вы? — спросила она.

— Тот, кто пытается не дать тебе умереть, — он схватил её за руку и потащил дальше. — Бежим, пустышка.

— От кого?

Он не ответил. Только указал вперёд.

Элис подняла голову и увидела.

Площадь. Огромная, пустая, залитая красным светом. А посреди площади — чёрный куб. Высотой в три человеческих роста. Он пульсировал, как живое сердце, и от каждого удара по мостовой расходилась алая волна.

Под ногами хрустело. Элис посмотрела вниз.

Песок. Красный. Тёплый. Чужой.

— Что это? — прошептала она.

— Твоя смерть, — ответил незнакомец. — И моя тоже, если мы не уйдём.

Но уйти было поздно.

Из переулка напротив вышли люди в белых костюмах. Капельники. Элис узнала их по гладким, блестящим комбинезонам, которые не пропускали ни единой капли. В руках у них были не аптечки.

Иглы. Длинные, тонкие, с прозрачными резервуарами на конце.

— Пустышка номер семнадцать, — сказал тот, что шёл впереди. Его голос звучал ровно, без эмоций. — Вы уклоняетесь от обязательного медицинского осмотра. Это нарушение статьи 12 Кодекса Жизни.

— Я ни от чего не уклоняюсь, — ответила Элис, хотя не понимала, о чём он говорит.

— Ваше запястье, — капельник шагнул ближе. — Покажите его.

Она машинально прижала левую руку к груди, прикрывая рукавом. Незнакомец с ампулой дёрнул её за плечо, разворачивая обратно, но поздно.

Капельники окружили их.

— У неё ничего нет, — сказал незнакомец. Голос его вдруг стал спокойным, почти обречённым. — Она пустышка. Оставьте её.

— Аномалию необходимо изучать, — ответил капельник. — Или уничтожать.

Он поднял иглу.

Элис захотела закричать, но не смогла.

Незнакомец шагнул вперёд, заслоняя её собой. Ампула на его шее слетела и разбилась о бетон. Тёмная жидкость растеклась по красному песку.

— Беги, — сказал он. — Беги и не оглядывайся.

И она побежала.

Позади раздался звук — мокрый, чавкающий, как удар по мешку с песком. Элис бежала, не оборачиваясь, пока ноги не подкосились, и она не упала в темноту.

Элис открыла глаза.

Потолок был серым. Бледно-серым — цветом, который в санитарных нормах назывался «успокаивающим».

Сердце колотилось так, что стучало в висках. Ладони были влажными. На языке — привкус железа.

Она села на кровати, откинула одеяло и посмотрела на левую руку.

Гладкая кожа. Ни татуировки. Ни цифр. Ни единого намёка на то, сколько ей осталось.

— Сон, — прошептала Элис, выдыхая. — Просто сон.

Но внутри всё сжималось от страха. Потому что этот сон был слишком реальным. Красный песок. Чёрный куб. Человек с ампулой на шее, который назвал её пустышкой.

— Этого не существует, — сказала она вслух, пытаясь убедить себя. — Никаких кубов. Никаких людей с ампулами. Это просто кошмар.

Она встала и подошла к зеркалу, висевшему на стене напротив кровати.

В зеркале отражалась девушка двадцати лет. Тёмные волосы, собранные в небрежный хвост. Бледное лицо с тёмными кругами под глазами — она плохо спала уже третью ночь подряд. Худые плечи, длинная серая футболка, которую она носила дома.

Элис подняла левую руку и поднесла её к свету.

Кожа была чистой. Ни малейшего намёка на отпечаток Жизни.

В этом городе каждый человек рождался с татуировкой на запястье — счётчиком оставшихся капель крови. У кого-то было миллион. У кого-то — десять тысяч. Но он был у всех.

Кроме неё.

Врачи называли это «аномалией первого типа». В народе — «пустышкой». Официально таких, как Элис, в городе числилось меньше сотни на миллион жителей. Неофициально — никто не любил о них говорить. Пустышки были живым напоминанием о том, что мир несовершенен. Что даже природа иногда ошибается.

Пустышки редко доживали до тридцати.

Элис натянула длинный рукав, скрывая запястье, и пошла на кухню.

Квартира была маленькой — одна комната, кухонный угол, душ за ширмой. Стены выкрашены в тот самый бледно-серый, который считался «психологически безопасным». Мебель вся скруглённая, мягкая, без единого острого угла.

Элис ненавидела эту мебель.

Она открыла холодильник, достала упаковку жидкой овсяной каши, оторвала уголок пакета и выдавила содержимое в миску. Ни ножей. Ни вилок. Только силиконовые ложки, которые не могут порезать.

Всё в этом городе было создано для одного: чтобы люди не ранили себя и друг друга.

Потому что любая царапина могла стать смертельной.

Элис ела медленно, глядя в окно. За стеклом просыпался Город — так его называли все, с большой буквы, потому что другого города не существовало.

Серые многоэтажки тянулись до горизонта. Улицы были пусты — люди выходили из домов только по необходимости, держась на расстоянии друг от друга. Никто не бежал — бег опасен. Никто не толкался — толчки опасны. Даже дети играли в специальных батутных костюмах, которые смягчали каждое падение.

Элис доела кашу, вымыла ложку, надела форменный халат и вышла.

Архив Жизненных Капель находился в центре города. Серое здание с толстыми стенами и узкими окнами, похожее на больницу или тюрьму — Элис так и не решила, на что именно. Внутри всегда царил полумрак. Света было ровно столько, чтобы видеть экраны мониторов и цифры в отчётах, но не больше.