Кровавая корона

✧ Глава 4 ✧

Засохшие пальмы

Бесчисленные пальмы
В Сычуани

Высоко подняли
Свои вершины,

Но им, кору сдирая,
Тело ранят —

Не будет скоро их
И половины.

Они напрасно
Листья расстилали

Зеленые
И летом и зимою.

Но раненные
Выдержат едва ли

И скоро
Попрощаются с листвою.

Мне бедствия народа
Сердце ранят,

Чиновники забыли
Слово "жалость".

Вы, жители долин
Янцзы и Ханя,

Скажите — что у вас
Еще осталось?

Вы, словно пальмы,
Выдержать не в силах,

И я о вас
Вздыхаю не впервые.

Те, кто мертвы,
Покоятся в могилах,

Но чем спрошу —
Прокормятся живые?

Посвистывает иволга
Печально,

Вокруг нее
Зеленый луг раскинут.

И я в печали
Думаю о пальмах,

Что в сорных травах
Пропадут и сгинут

Пятнадцатый год эпохи Шаньюйцзя

Двор монастыря купался в багряном свете заходящего солнца. Аромат благовоний, обычно умиротворяющий, сегодня душил Хэси, застревая комом в горле. Колени девочки болели от долгого стояния, но боль физическая была ничто по сравнению с тем, что разрывало её душу.

Шуан… Её Шуан, стонала под градом ударов бамбуковых палок. Шуан, которую она знала с малых лет, с которой делила келью и мечты, сейчас корчилась на скамье от боли.

— Искупление через боль – единственный путь к очищению! — стальной голос старшей монахини Су до сих пор звенел в ушах Хэси.

Послушница, сцепив руки в замок, стояла на коленях у подножия статуи Первородного Небожителя — Нефритового Императора Ю Хуана, чьё каменное лицо казалось невозмутимым ко всему происходящему. Шум во дворе, крики Шуан, глухие удары палок — всё это сплеталось в симфонию отчаяния.

— О, Нефритовый Император, — шептала Хэси. — Смилуйся над рабой твоей Шуан. Даруй ей сил. Позволь искупить вину не страданиями, а покаянием.

Хэси знала, что ей не следовало просить о подобном Небожителя, но Шуан была для неё всем.

Ночью случилось немыслимое. Из покоев старшей монахини Су пропали все ценности. Медные монеты, хранившиеся в глиняных горшках, серебряные украшения, подаренные благочестивыми паломниками, косметика, даже небольшие свитки с каллиграфией — всё исчезло.

Виновницей оказалась Шуан. Взяв мешок из грубой ткани, она проникла в покои старшей монахини. Сердце девочки колотилось в груди, подобно пойманной в клетку птице. Неуклюже, дрожащими пальцами, Шуан начала набивать мешочек. Монеты звонко ударялись друг о друга, украшения тускло мерцали в полумраке.

Затем, собрав всю свою храбрость, Шуан направилась к выходу из монастыря, надеясь проскользнуть незамеченной. Ее шаги были легкими, почти бесшумными, но девочка ощущала внутреннее напряжение, боясь, что любое неверное действие обернётся крахом.

Когда Шуан приблизилась к главным воротам, солнце уже поднялось достаточно высоко. Именно в этот момент, когда надежда на новую жизнь сияла ярче прежнего в душе послушницы, перед ней возникла фигура. Это была сестра Фан, один из самых уважаемых и бдительных монахинь.

— Послушница Шуан, — голос женщины был спокоен, но в нем звучала стальная нотка. — Куда спешишь так рано?

Шуан застыла. Ее испуганный взгляд метнулся к мешочку, который она все еще крепко сжимала. В нем отчетливо послышался звон монет. Сестра Фан, без слов, протянул руку к мешочку. Её пальцы были сильными, но не грубыми. Монахиня ощутил вес добычи.

Когда мешочек был раскрыт, и блеск монет и украшений озарил озадаченное лицо сестры Фан, Шуан рухнула на колени. Она подняла голову и встретилась со взглядом монахини, в котором не было гнева, лишь глубокая, всепоглощающая печаль. Проступок Шуан, совершенный в темноте, раскрылся под яркими лучами восходящего солнца.

Покой обители был нарушен. Тревожный гомон разнёсся по священной земле, достигая самых отдалённых уголков. Монахини, привыкшие к размеренному течению дней, были потрясен узнав, что послушница Шуан совершила кражу и пыталась ускользнуть из монастыря.

Когда старшая монахиня Су собрала всех обитательниц монастыря, чтобы публично наказать Шуан, большинство женщин с презрением взирали на юную послушницу. Некоторые шептались: "Как могла она осмелиться на столь кощунственный поступок в священном месте?". Другие говорили: "Рука её отягощенная грехом, потянулась к тому, что принадлежало не ей. Теперь Шуан следует искупить свой грех".

Когда на Шуан обрушился первый удар бамбуковой палки, она не почувствовала раскаяния. Желание, подобно червю, продолжало грызть её сердце — жажда чего-то большего, чем просто скудная жизнь послушницы.

Продолжая слышать вопли Шуан, Хэси отвернулась от статуи, закрыв глаза. Она искренне надеялась, что годы, проведённые в храме, привили Шуан добродетель. Она молилась, чтобы свет Небожителей коснулся её сердца. Но, увы, старая привычка воровать, словно змея, обвилась вокруг шеи юной послушницы, не отпуская.

Хэси искренне верила в необходимость праведной жизни. Она знала, что воровство — это тяжкий грех, оскверняющий душу. Но в этот раз на одной чаше весов находилась её верность учениям Небожителей, а на другой — дружба, сострадание и желание защитить подругу, несмотря ни на что. Весы качались, не находя равновесия.

Молитва Хэси прервалась. С улицы донёсся особенно пронзительный крик Шуан, за которым последовала звенящая тишина. Хэси похолодела. Девочка не знала, сколько прошло времени, прежде чем она решилась выйти во двор. Картина, представшая взору Хэси, заставила послушницу пошатнуться.