Кровавый бархат. Грех и покорность

Глава 1.1

Полина

В горле пересохло так, будто я всю ночь дышала пылью. Я провела языком по губам — сухим, обветренным, почти потрескавшимся — и снова, будто бы во второй попытке удастся извлечь из воздуха хоть каплю влаги. Где-то рядом играла музыка, старая, царапающая слух, как будто записанная с пленки. Скрип пластинки, неточный темп, дрожащие нотки — я знала этот звук. Бабушкин проигрыватель. Бог ты мой… я у нее его включала в детстве, когда пряталась от родителей в зале, свернувшись в кресле. То же дрожание мелодии, как у старого вальса. Музыка для пыльных гостиных и душ, покрытых трещинами.

Темно. Чертова темнота. Она дышала мне в лицо, казалась живой. Я попыталась дотронуться до глаз — может, я просто ничего не вижу? Но руки не слушались. Я дернулась. Связаны. Туго, без права даже повернуть кисти. Ноги тоже. Я ощутила под собой деревянную жесткость — не пол, нет, скорее спинка и сидение… стул. Старый, крепкий, без обивки. Меня посадили.

— Кажется, проснулась.

Голос прорезал музыку, как нож по стеклу, и прежде чем я успела среагировать, мешок с моей головы резко сдернули. Свет ударил в лицо. Я зажмурилась, вздохнула с хрипом, и на мгновение все вокруг рассыпалось на пятна и ослепленные контуры. Помещение было… странным. Просторным, с высокими потолками и ощущением пустоты, будто это не жилая комната, а сцена. Или сцена, переодетая в салон из веков, когда мужчины носили трости и перчатки, а женщины падали в обморок от крепкого взгляда.

Напротив — люди. Силуэты. Четверо, нет, пятеро. Три мужчины, один чуть впереди, двое чуть поодаль, и женщина — она как раз выходила из комнаты, держа в руках серебряный поднос, теперь уже пустой. Юбка черная, строгая, блузка застегнута до горла, а сверху — белоснежный фартук, словно она из тех служанок из старых французских фильмов. И все бы ничего, но лица. Я не видела лиц.

На всех были маски. Не масочки на половину лица, как на балу, а настоящие, цельные, закрывающие лоб, скулы, подбородок. Только глаза — и те в полумраке скрыты за бликами. Один был в барочной маске с длинным, изогнутым, почти карикатурным носом, второй — в гладкой черной, без прорезей для рта, словно тень. Третий — в маске, расписанной белыми слезами, с крошечной трещиной возле левого глаза. Эта трещина почему-то напугала меня сильнее всего. Словно маска жила, и когда-то кричала.

Я сглотнула, но слюны все еще не было. Губы снова сухие, как наждачка.

— Я хочу пить, — прошептала. Голос прозвучал хрипло, жалко, и это только разозлило меня. Я не должна быть жалкой. Но черт, я действительно умирала от жажды.

— Добро пожаловать домой, — сказал кто-то. Мужчина. Его голос был слишком близко, слишком четко. Знающий, спокойный. И только тогда он снял маску.

Пьерро.

Разумеется. Как же иначе.

Улыбка на его губах была без намека на тепло. Ни удовлетворения, ни злобы. Только холодная, почти безразличная ирония. Его лицо, как маска — гладкое, собранное, красивое и ненастоящее.

Мир в голове затрещал. Он вытащил с меня чип. Он… вырубил меня. Меня похитили. Снова.

— Ты ведь скучала, — проговорил он, сделав шаг ближе. — Не лги.

Я смотрела на него. Ненавидела так сильно, что грудь сжималась, как от жесткого пояса.

Я дернулась. Стул подо мной скрипнул. Тугие веревки впились в запястья, оставляя в коже огненные следы. Словно я уже была марионеткой, которую кто-то подвесил за нитки.

— Тебе не нужно бояться, Полина. Все самое интересное еще впереди.

Он наклонился ко мне, так близко, что я услышала запах — что-то горькое, древесное, табак и немного крови. Или это у меня кровь. Черт его знает.

— Я хочу пить, — повторила я, глядя в его глаза, как в пропасть.

Он улыбнулся. Подал знак той женщине. Она подошла бесшумно, как призрак, поставила поднос на тумбу сбоку. Принесла воду. Но не протянула. Просто держала. Смотрела на меня из-за маски, и ее глаза были — пустые. Даже не человеческие.

— Я рад, что Анжело подготовил тебя точно по инструкции, — сказал он с кривой ухмылкой, и его голос прозвучал так, будто он только что закрыл за мной клетку и повесил ключ себе на грудь.

Он поднял стакан с водой и поднес его к моим губам. Медленно. Почти с нежностью, которая казалась особенно гадкой. Несколько капель скользнули по языку. Не достаточно, чтобы напиться. Достаточно, чтобы ощутить вкус надежды. Он отставил стакан, даже не дав мне проглотить как следует.

— Но он, — продолжил спокойно, как будто говорит о погоде, — прогадал с нижним бельем. Я не люблю красное. Красное — для тех, кто играет. А я не играю. Мне нравится черное.

Его взгляд опустился чуть ниже моего лица. Я задержала дыхание, проследила за его глазами — и увидела. Вздрогнула. Нет. Нет. Я была в нижнем белье. В черном. Меня переодели. Кто-то. Где-то. Без моего ведома. Без моего согласия. Эти кружевные черные бретели были не моими. Это тело — больше не было моим. Что-то холодное побежало по позвоночнику. Паника начала собираться под кожей, как поднимающийся ртутный столб.

Он смотрел на меня все еще с этой ленивой, самодовольной полуулыбкой, как человек, уверенный в своей власти настолько, что насилие для него — не акт, а стиль общения.

— Хочу видеть тебя только в этом нижнем белье, — произнес он, и мне стало физически плохо.

Тошнота подступила к горлу. Не столько от страха, сколько от отвращения. От чувства беспомощности. От ярости, которая грызла изнутри, но не имела выхода.

— Ты никогда не засунешь в меня свой старый, гнилой член, ублюдок, — выдохнула я ему в лицо, низким, тихим голосом, таким, каким говорят, когда внутри только ледяной яд.

Его зрачки сузились. Челюсти напряглись. Все его лицо стало резким, будто кто-то натянул невидимую струну внутри него.

Пощечина прилетела мгновенно. Глухо, с силой. Голову отбросило в сторону, боль вспыхнула в скуле, и я услышала звон в ушах — как будто мир на секунду отозвался эхом моей боли. Я зажмурилась. И не дала себе заплакать.