Кровавый бархат. Мафия в руках Дель Сорро

Глава 1

Полина

Я вышла на улицу, словно выброшенная изнутри старой кофемашины — выжатая до последней капли, чуть теплая и уже не нужная. Куртка, пропитанная ароматами ванили и жженого эспрессо, прилипала к коже, рукава были в разводах от молока, а подошвы — в сиропе, который вечно капает с барной стойки. Мои волосы, когда-то уложенные в нечто похожее на аккуратную волну, теперь казались паклей — рассыпались под тонкой вязкой шапкой, которую я натянула еще утром и больше не трогала. Телефон в руке мигнул — я прижала его к груди, будто молясь, и посмотрела на экран: ноль. Зарплата не пришла. Ни рубля. Даже не аванс. Даже не копейка на сигарету, которую я не курю, но которую бы выкурила сейчас просто, чтобы не думать.

Небо нависло — низкое, серое, промозглое. Оно, казалось, готовилось к истерике, как и я. Воздух был густым от влаги, он лип к лицу, к ресницам, к горлу. Я шла медленно, будто сопротивляясь времени, к остановке, где обычно в этот час стояло человек десять таких же уставших, как и я. Но сегодня их было больше. Гораздо больше. Люди толпились, натягивая капюшоны, кто-то ругался в телефон, кто-то расставлял локти шире, чтобы не дать себя вытеснить из шеренги под навесом. Кто-то плакал. Не всерьез, конечно, просто в голосе — женском, утомленном — слышалась истерика. Кто-то бормотал: «Не будет автобусов, все перекрыли, авария на шоссе, сказали ждать до ночи». Я вслушалась, будто в приговор.

Мои пальцы сами нашли кнопку вызова — сначала подруге, Анне. Гудки. Один, два, три — потом сброс. Ее голос в голове: «Полин, прости, я не могу, у меня самой разрядка, и у парня нет машины». Я знала. Все знала. Но все равно звонила. Маме не стала звонить, у нее нет машины, чтобы забрать меня, но есть сердце, которое все чувствует. Папа на вахте, и тоже без машины. А мне двадцать один и я должна начать решать свои проблемы сама. Должна…

Такси стоило четыреста. На карте — сто девять. На телефоне осталось девятнадцать процентов. И в душе — такая тишина, словно внутри меня наступила ночь. Черная, вязкая, без окон. Без света. Только я — стоящая под серым небом, между каплями, между мирами, где у других есть машины, деньги, руки, готовые вытянуться к ним. А у меня — только усталость. И холод. И мертвая банковская карта.

Черная машина, словно капля чернил, впиталась в серый ландшафт мокрого города — глухо подкатила к обочине и замерла, как хищник, выжидающий. Глянцевый кузов поблескивал в свинцовом свете фонаря, будто в ночи распластался не автомобиль, а тень чего-то куда более древнего, таинственного, недобро чарующего. Стекла — тонированные, зеркальные — отражали мокрую улицу, перекошенные лица спешащих людей, и среди них — меня. Маленькую, сгорбленную под тяжестью собственной беспомощности, промокшую насквозь, с телом, дрожащим не только от холода, но и от боли, скопившейся за последние месяцы, что давила на меня, как груз бетонных плит.

Окно медленно опустилось, словно по мановению невидимого режиссера, решившего добавить в этот серый кадр элемент опасного чуда. Я ожидала увидеть кого угодно — водителя в бейсболке, развратного типа с перегаром или деловую женщину, которая перепутала меня с кем-то другим. Но увидела… его. И все вокруг затихло. Влажный шум дороги, плеск луж, хриплое дыхание города — все будто улетучилось, оставив только нас двоих: меня — замерзшую, простую, с каплями дождя, бегущими по вискам, и его — сухого, безупречно одетого, окруженного мягким светом изнутри машины, как будто он приехал не из этой реальности, а вырезался из другого, более дорогого, опасного мира.

— Подвезти? — спросил он.

Голос — бархатный, бесцветный и потому пугающий. Спокойствие, в котором было слишком много контроля, чтобы быть настоящим. Он говорил так, будто уже знал, что я соглашусь. Как будто не просил, а приговаривал.

Я сглотнула. Все учебники, все фильмы, все, чему учили, — кричало "нет". Кричало: не садись. Но мои ноги налились свинцом, грудь сжалась, а голова — отказалась мыслить. Сердце билось, как пойманная птица, и я вдруг осознала, что в мире, где у меня не осталось ни крыши, ни денег, ни даже гордости, страх — это роскошь. И выбор — тоже.

Я кивнула, не сказав ни слова, будто вступаю в сделку, цену которой еще не знаю. Дверь открылась плавно, бесшумно. Кожа салона пахла теплом, дорогой древесиной и чем-то едва уловимым — как ночной ветер в саду, где только что кого-то похоронили. Я села внутрь. Закрылась дверь. И мир за окном перестал быть моим.

Салон машины обволакивал, как крепкие мужские объятия — не те, что дарят утешение, а те, что подчиняют. Воздух внутри был теплым, почти томным, с ароматом дорогой кожи, сандалового дерева и чего-то еле уловимого, но пугающе знакомого — как дыхание опасности. Я вжалась в спинку кресла, будто боялась пошевелиться, нарушить эту тишину, натянутую между нами, как тончайшая струна — звенящая от напряжения, но еще не порванная.

Он не смотрел на меня, не задавал вопросов, не спрашивал, как зовут, почему я одна. Только спросил “Куда едем” И я назвала адрес общежития. Его пальцы лежали на руле — длинные, точные, безупречно ухоженные, как у музыканта или убийцы. И от этого внутри все дрожало. Ни громкой музыки, ни назойливого радио, только ровный шум дождя по крыше и мерное шипение шин по мокрому асфальту. Он говорил редко — коротко, будто каждое слово весило слишком много, чтобы разбрасываться ими в пустоту. Что-то про пробку впереди. Про короткий объезд. Про то, что улицы нынче слишком шумные. И все это — в том же ровном, почти безэмоциональном тоне, как будто ему не надо было казаться интересным или добрым. Он не старался — и в этом было что-то по-настоящему тревожное.