Кровавый Клык и Красная Лиса

Глава 1: Эхо в разбитом зеркале

«Не смотри в зеркало, в которое смотрелась плачущая женщина. Оно запомнит её слёзы и однажды отдаст их тебе».

(Из поучений Матери Шёлка и Пламени, графини Ларилисы)

Часть I: Приглашение из Шёлковой Паутины

Город Серелия задыхался. Не от жары — от греха. Вечерний воздух, густой и тягучий, как сироп, пах шафраном, пролитым вином и благовониями, которые жгли в каждой второй подворотне, чтобы перебить запах сточных канав и отчаяния. На каменных мостовых, ещё тёплых от дневного солнца, остывали тени и начинали свою беззвучную охоту ночные хищники.

Кайрет Нимрис сидел на краю крыши, свесив ноги в пустоту. Его красный охотничий костюм был почти чёрным в сгущающихся сумерках, и только глаза — два тлеющих рубина — выдавали его присутствие. Он втягивал носом пряный, многослойный воздух, и его вертикальные зрачки лениво сужались, фильтруя ложь от похоти, страх от сделки. Этот город был для него открытой книгой, написанной на языке порока, и Кайрет читал её бегло, с лёгкой, хищной усмешкой.

— Они снова поют о тебе, лисичка, — промурлыкал он, не оборачиваясь. Голос его был низким, с едва уловимой вибрацией, словно кот, предвкушающий прыжок.

Мирани стояла позади, у трубы камина, её фигура в сапфирово-синем топе и юбке с высокими разрезами казалась сотканной из ночного неба. Две длинные тёмно-красные косы лежали на груди, а янтарные глаза смотрели вниз, на суету освещённых улиц. Она не слушала пьяные песни, доносившиеся из таверн. Она слушала тишину между ними.

— Это не песни, Кайрет. Это цепи. Каждое слово — звено. Они поют, чтобы помнить, а я хочу, чтобы они забыли.

Он повернул голову, и свет далёкого фонаря на мгновение блеснул на его светло-песочных, почти жёлтых волосах.

— Забвение — твой товар, — он спрыгнул с края, приземлившись на подушечки стоп так тихо, что не хрустнула ни одна черепица. — Но ты сбежала из лавки, не оставив записки. Твоя матушка, должно быть, в ярости. Говорят, она не стареет и носит в кольцах души мужчин, что её покинули. Интересно, какой перстень она приготовила для тебя?

Мирани коснулась простого ножа с чёрной рукоятью у себя на поясе.

— Для меня у неё нет пальцев. Только кулак.

В этот момент внизу, на площади, тишину разорвал крик. Не пьяный, не испуганный. Это был крик ужаса, смешанного с недоумением, — звук, который издаёт человек, увидевший в зеркале не себя. Кайрет прищурился, его тело напряглось, как натянутая тетива. Он уловил тонкий, едва заметный запах. Запах озона, мокрого стекла и… тщеславия. Так пахла магия, построенная на отражениях.

Они спустились в переулок, двигаясь как две тени. На площади, у фонтана Трёх Глупцов, собралась небольшая толпа. В центре, на коленях, стоял молодой аристократ, чьё лицо было белее мраморных статуй вокруг. Он судорожно ощупывал свои щёки, глаза, губы, а его пальцы, украшенные перстнями, дрожали.

— Его нет… — бормотал он, глядя на свои ладони. — Моего лица… его нет!

Рядом с ним на брусчатке валялось маленькое серебряное зеркальце в дорогой оправе. Кайрет подошёл и поднял его. Отражающая поверхность была целой, но пустой. Она не отражала ничего: ни его лица, ни неба, ни испуганной толпы. Словно стала слепой.

— Третий за эту неделю, — прошептал стоявший рядом стражник, поправляя ремень. — Все молодые, красивые, богатые. Все твердят одно и то же. Сначала к ним подходит женщина в вуали, говорит комплимент, дарит зеркальце. Они смотрят в него, а через час… вот. Лицо есть, а они его не видят. Будто его стёрли из их памяти. Сходят с ума за пару дней.

Мирани подошла к юноше и опустилась перед ним на колени. Её янтарные глаза заглянули в его, полные пустоты.

— Она была прекрасна? — её голос прозвучал тихо, как шёпот ветра в камышах.

Аристократ вздрогнул и поднял на неё взгляд.

— Я… не помню. Помню только её голос. Он был, как… холодный шёлк. Она сказала: «Такое лицо грешно скрывать от мира. Позволь мне сохранить его». Я засмеялся… а потом… пустота.

Мирани поднялась. Её лицо было спокойным, но в глубине зрачков Кайрет увидел знакомый огонёк. Это был след. След, который вёл туда, откуда она сбежала.

— Дом Любви, — произнесла она так тихо, что услышал только он. — Это почерк одной из сестёр.

Именно в этот момент из толпы к ним протиснулся слуга в ливрее с гербом Дома Любви — сплетённые в узел шёлковые ленты и пламя. Он низко поклонился, не смея поднять глаз на Мирани.

— Госпожа Мирани, — его голос дрожал. — Графиня Ларилиса… ваша матушка… просит вас вернуться. Она сказала, что в её доме завелся вор, который крадёт самое ценное. Она сказала, что только вы, её блудная дочь, сможете поймать его. Она предлагает щедрую плату. И прощение.

Кайрет усмехнулся, обнажив на мгновение слишком белые, хищные зубы. Он посмотрел на Мирани. Приглашение, ловушка и дело в одном флаконе. Прощение от женщины, которая не прощает. Плата от той, что забирает всё. И тайна, пахнущая магией зеркал и украденных лиц.

— Что ж, лисичка, — он вылизал кончики пальцев, словно предвкушая сметану или кровь. — Кажется, паучиха зовёт нас в свою паутину. Говорит, там завелась чужая муха.