Кровавый нарком

Глава 3: Встреча с Ежовым

Егор вошёл — и сразу получил в нос целую коллекцию запахов: крепкий табак, спирт и что-то старое, вроде мебельного лака. Воздух был настолько густым, что возникало желание срезать кусок и спрятать на память. По стенам строго висели портреты Сталина, наблюдавшие за происходящим с известной долей осуждения. Под ними громоздился массивный стол, который, кажется, с трудом выдерживал вес всех этих бумаг, сложенных горками. В углу, как полагается солидному кабинету, поблёскивало золочёное зеркало; в его отражении мелькал Ежов.

Тот сидел за столом, не поднимая головы. В руках у него был карандаш, который он крутил с той настойчивостью, с какой люди перекатывают косточку от маслины на приёмах. Лицо у Ежова было серым, глаза ввалились, но блестели так, что ясно: спать здесь уже никто давно не планирует, живут исключительно на честном слове и кофеине.

Особое место занимала лампа. USB-лампа. В точности такая же, как у Егора.

Он замер, уставившись на неё, как на что-то с того света. Сердце вдруг пошло быстрее — ведь он точно помнил: его лампа лежит в кармане. Как же она оказалась здесь, на столе у наркома?

— Проходите, — сказал Ежов. Голос хриплый, будто он неделю курил без передышки. — Садитесь, доктор Небесный.

Егор подошёл к стулу, сел, стараясь не смотреть на лампу.

— Вы... звали меня? — осторожно спросил он.

— Звал, — Ежов резко поднял голову. — Говорят, вы… особый врач. Не из тех, что лечат пилюлями. Вы с умом работаете, да?

— Ну, в общем-то, да, — медленно ответил Егор. — Я психиатр.

— Психиатр… — Ежов повторил слово так, будто пробовал его на вкус. — Знаете, доктор, у нас тут каждый второй — психиатр. Все лечат страну. Только больных не убавляется.

— Это профессиональное искажение, — попытался пошутить Егор, но губы дрожали.

— Что?

— Я говорю в каждой эпохе свои методы.

Ежов посмотрел на него, прищурившись.

— Методы... Методы я знаю. Вот что я не знаю — откуда вы взялись.

Егор напрягся.

— В смысле?

— В прямом. Никто вас не видел. Документов нет. Но приказ есть — принять. И помочь, — он ткнул пальцем в папку. — Вот бумага. За подписью, которую я не узнаю.

— Может, ошибка? — тихо сказал Егор. — Я сам не до конца понимаю, как тут оказался.

— Не понимаете? — Ежов подался вперёд. — А я, доктор, вас понимаю. Мне тоже снится, что не понимаю.

— Снится?

— Да, — он резко встал. — Каждую ночь. Голоса. Женские. Детские. Шепчут имена. Иногда — мои приказы. Иногда — те, кого я приказал убрать.

Он подошёл к зеркалу осторожно, с таким видом, будто ожидал, что оно сейчас начнёт возражать или, на худой конец, моргнёт. Стекло оказалось мутным, покрытым слоем жирной плёнки, которую, судя по всему, местные уборщики считали памятником старины. Тусклые блики от лампы лениво пробежались по поверхности, и Егор заметил странность: отражение отставало от его движений, будто в кинотеатре кто-то смонтировал плёнку с задержкой.

В самой глубине зеркала шевелились тени — размытые силуэты, такие, словно кто-то за стеклом решил прогуляться не торопясь и даже не подумал исчезать по расписанию. Временами эти очертания собирались в нечто похожее на плечи, профиль, лицо. И тут начинало казаться, что один из них стоит особенно близко, практически у самого стекла — настолько, что впору уже здороваться или, как минимум, нервно отойти на шаг назад.

— Они смотрят, — сказал он. — Даже когда я один.

Егор сглотнул.

«Чистая паранойя. Острый постстрессовый синдром. Галлюцинаторно-параноидный комплекс. Только вот что делать, когда пациент — глава НКВД?».

— Вы давно слышите голоса? — осторожно спросил он.

— Недели две, — ответил тот. — После того, как это... — он указал на лампу, — попало ко мне.

Егор, не раздумывая, потянулся к лампе. Металл под пальцами оказался ледяным — такое ощущение, будто её только что достали из морозилки, а не из кабинета наркома. В тот же миг лампа дрогнула и вспыхнула тусклым белым светом, словно пришла в себя после долгого сна и теперь не знала, радоваться ей или продолжать притворяться неработающей.

В этот момент Ежов резко перехватил его за запястье. Рука — крепкая, хватка такая, что вряд ли выскользнешь без официального разрешения. Глаза Ежова смотрели остро и тревожно, как у зверя, которому не пришло в голову делиться ни территорией, ни лампой, ни чем бы то ни было ещё в этом странном помещении.

— Ты знаешь, что это?

Егор застыл.

— Это… лампа, — выдавил он. — Просто... светильник.

— Лжёшь! — выкрикнул Ежов. — Она показывает тени!

Он отпустил руку, задыхаясь.

— Они шепчут мне через неё. Вижу их в отражении. Они знают моё имя.

Егор опустил взгляд. В зеркале что-то и правда шевельнулось. Неясные силуэты двигались в глубине отражения, как будто отражали не комнату, а совсем другое место. Формы размытые, чужие, и с каждым мигом их становилось больше.

— Вы, может… переутомились, — сказал он тихо. — Вам нужен отдых, режим сна, тишина.

— Сон — это смерть, доктор, — отрезал Ежов. — Мне нельзя спать. Когда я сплю, они ближе.

— Они — это кто?

— Те, кого нет.

Егор молчал.

— Вы должны объяснить, что это за штука, — сказал Ежов, указывая на лампу. — Откуда она. Почему горит без проводов. Почему говорит.

— Говорит?

— Вчера ночью. Я включил — а она сказала моё имя.

— Может, радио? — неуверенно сказал Егор.

— Радио не светится, — отрезал тот.

Егор выдохнул.

«Так. Надо держаться. Главное — не сказать слово “USB”. И не показать, что я сам не понимаю, какого чёрта происходит».

— Послушайте, Николай Иванович, — сказал он ровно. — Возможно, это простое совпадение. Слуховая иллюзия. Нервное перенапряжение.

— Иллюзия? — Ежов усмехнулся. — Иллюзия — это когда человек видит то, чего нет. А когда всё НКВД видит одно и то же — это уже статистика.

Он подошёл к лампе, ткнул её пальцем.