Кровавый нарком

Глава 10: Допрос Рудакова

Двор Лубянки выглядел так, будто даже воздух здесь обязан пройти личный досмотр перед тем, как проникнуть внутрь. Серые каменные стены были гладкие, молчаливые и настолько безупречно немые, что становилось не по себе. Холодный ветер гонял пыль по двору с таким рвением, словно лично отвечал за поддержание дисциплины и бодрости духа.

Егор стоял напротив Рудакова, стараясь одновременно не мёрзнуть и не выглядеть подозрительным — задачи, как он уже понял, практически несовместимые.

Рудаков сидел на скамейке с таким спокойным лицом, что от этого хотелось взять отпуск за свой счёт. Он жестом пригласил Егора присесть рядом — не суетясь и без лишних слов, как человек, которому скрывать уже особо нечего.

— Присаживайтесь, доктор, — сказал он. — Погода располагает к беседе.

— Конечно, — ответил Егор, садясь. — Я всегда мечтал поговорить о погоде... на территории тюрьмы.

— Это не тюрьма, — ровно сказал Рудаков. — Это орган.

— Да уж, орган, — буркнул Егор. — Судя по акустике, духовой.

Майор не улыбнулся.

— Вы шутите. Это хорошо. Люди, которые шутят, обычно хотят жить.

— А что, есть альтернативы?

— Есть, — ответил Рудаков, — но о них обычно узнают те, кто перестаёт шутить.

Рудаков достал из кармана блокнот и не спеша что-то записал — словно проверял, все ли участники процесса на месте и не заблудились ли по пути.

Егор крепко сжал в кармане злополучную записку. Бумага шуршала предательски громко, будто сама напросилась в свидетели — и явно не собиралась держать нейтралитет.

— Так вот, доктор, — продолжил Рудаков, — вчера вы уже беседовали с товарищем Ежовым.

— Беседовали, — кивнул Егор. — Очень душевно.

— Душевно, — повторил Рудаков. — Интересное слово. Обычно люди после таких бесед выглядят по-другому.

— Я быстро восстанавливаюсь, — сказал Егор. — У меня крепкий внутренний мир.

— Проверим, — сказал Рудаков. — Откуда вы приехали?

— Из Ленинграда.

— Из какой части?

— Из... западной.

— Там сейчас строительные работы. Назовите улицу.

Егор замер.

«Ну всё, приехали. Сейчас вытащит карту и линейку».

— Э-э, улица... Гор... что-то там. Горького, наверное. У вас ведь всё Горького, — выдавил он.

Рудаков прищурился.

— Странно. В Ленинграде улицы Горького нет.

— Уже нет? — быстро спросил Егор. — А, ну вот! Значит, я прав. Она же была.

Майор снова записал что-то в блокнот.

— У вас странная манера отвечать, доктор.

— Профессиональная деформация. Отвечаю вопросом на вопрос. Чтобы расширить диалог.

— Вы говорите как иностранный профессор.

— Хотел бы я им быть. Там хотя бы кофе нормальный.

Рудаков закрыл блокнот.

— Вы необычный человек, Небесный. Появились будто ниоткуда. Документов почти нет. Одежда странная. Речь тоже.

— Просто современный стиль.

— Современный... — повторил Рудаков, как будто пробуя слово на зуб. — Вы уверены, что из тридцать восьмого?

— А вы уверены, что мы в нём?

На секунду Рудаков посмотрел на него так, будто хотел вскрыть череп и поискать доказательства.

— Вы с Ежовым говорили о его видениях?

— Немного, — сказал Егор. — Ничего необычного. Классические симптомы.

— Какие именно?

— Бредовые восприятия, тревожный аффект, ну... типичный случай управленческого невроза.

— Управленческого?

— Да. Когда человек руководит слишком многими, но доверяет никому.

Рудаков усмехнулся.

— У нас таких много.

— Я уже заметил.

Ветер усилился неожиданно, как будто кто-то резко открыл вентиляцию другого измерения. Он пронёсся по двору узкой, решительной струёй, подняв пыль — сухую, мелкую, ту самую, что скапливается в углах давно забытых пространств. Она закружилась в воздухе, как насмешка над порядком, в спиралях, будто кто-то пытался нарисовать вихрь, но передумал на середине.

На этот краткий миг Егор увидел то, чего, возможно, не должен был видеть.

Тени от стен — угловатые, надломленные, как будто и сами не были уверены в своих границах — дрогнули, потянулись, вытянулись, расползлись. Они соединились между собой, аккуратно, без вспышек и театра, но с пугающей согласованностью. Из лоскутов, трещин и углов получилась одна — длинная, бесформенная, как чернильное пятно, расползающееся по старой бумаге.

Она не шла, не ползла, не скользила — она просто была, проходя через двор, как по воде: без звука, без сопротивления, как отражение того, что не отбрасывает свет.

И исчезла.

Без следа, без финального жеста. Только лёгкая дрожь в пыли, которую ветер забрал с собой, и ощущение, что что-то завершилось, хотя никто ещё не понял — что именно.

— Что вы видите? — тихо спросил Рудаков, не поворачиваясь.

— Просто тень, — ответил Егор. — Ветер.

— Тут нет ветра, — сказал майор.

Они замолчали.

— Вы боитесь меня, доктор? — спросил Рудаков спокойно.

— Я вообще человек тревожный, — ответил Егор. — Даже собственный будильник боюсь.

— А записки боитесь?

Егор напрягся.

— Какие записки?

— Те, что люди иногда находят, когда не надо искать.

— А-а, — сказал Егор, стараясь не моргнуть. — Я не коллекционер.

Рудаков посмотрел на него долго и спокойно.

— Знаете, доктор, у нас тут недавно один инженер тоже говорил, что не коллекционер. А потом у него нашли целую коробку странных бумаг. С формулами, которые даже академики не поняли.

— Потрясающе, — сказал Егор. — Вот бы на конференцию с такими бумагами.

— Он не успел, — сказал Рудаков. — Конференция была короткая.

Егор почувствовал, как ладонь становится влажной.

— Я не инженер, — сказал он. — У меня максимум — блокнот и больная фантазия.

— Фантазия — опасное оружие, доктор. Особенно в руках умного человека.

Рудаков встал. Его тень легла поверх Егора — длинная, нереально вытянутая.

— Будьте осторожны, — сказал он. — Иногда то, что вы лечите, начинает лечить вас.