Кровавый нарком

Глава 15: Открытие в тетради

Комната в квартире Ежова скукожилась до размеров чулана, где прятали скелеты, но они всё равно шумели костями. Лампа, подвешенная к потолку на проводе, словно висельник с тиканьем, моргала с такой настойчивостью, будто пыталась подмигнуть участковому. Свет у неё был болезненно-жёлтый, будто она всю жизнь провела под лимоном. Каждый её всплеск сопровождался щелчком, напоминавшим пощечину: коротко, нервно, обидно.

Пол скрипел. Не просто скрипел — он жаловался. Утробно, длинно, с интонацией профессиональной обиды. Казалось, будто половицы имели голос и знали Егоркины намерения в подробностях, включая те, о которых он сам ещё не догадывался.

Ежов поднялся с кровати так, как поднимается человек, который точно знает: лучше бы ему лежать, но ещё хуже, если останется. Коврик у кровати, обросший колтунами и историей, смахивал на реликвию времён первой пятилетки. Он был тонкий, как память о чём-то хорошем, и, вероятно, лично застал Троцкого — в ту пору, когда тот ещё не подозревал, что его ждёт ледоруб.

Егор откинул этот ветхий предмет быта с достоинством антиквара, знающего цену экспонатам. Под ковром обнаружилась доска. Она отличалась от остальных: чуть темнее, чуть короче, с характерной щелью, как между зубами у фокусника. Под пальцами она отозвалась лёгкой дрожью — не вибрацией, а скорее уступкой, как будто говорила: «Опять ты, мерзавец?».

— Так... Где ты тут? — пробормотал он, ковыряя ногтями щель.

Половица поддалась с таким звуком, будто сдавалась неохотно. Под ней — пакет из вощёной бумаги и свернутая в трубку красная тетрадь, такая же, как в младших классах, только с пятнами, подозрительно похожими на кровь.

— Спасибо, дедушка Ежов, — пробурчал Егор. — За вклад в параноидальную историографию.

Он достал тетрадь, развернул. Первая страница была исписана каллиграфическим почерком, которого больше не учат даже в школах для особо упрямых.

«Проект Пульс. Протоколы хранения. Перехват устройства возможен только при наличии второго ключа. См. стр. 13».

— Так... секунду... — Егор начал листать с хрустом, избегая дышать слишком резко, будто каждая страница могла сработать как мина.

На тринадцатой странице его ожидала схема. Устройство, изображённое чернилами и отчаянием, напоминало USB-лампу. Та самая, которую он зачем-то прихватил из XXI века. Из отдела закупок института, между упаковкой одноразовых тапочек и пачкой протоколов о профилактике выгорания.

— Ну вот, приплыли, — прошептал он. — Сейчас ещё найду инструкцию на латинском и станет совсем весело.

Под схемой — короткая надпись:

«Ключ к разрыву. Хранить в среде с пониженным пульсом. Не касаться в часы спада».

— Пониженный пульс... Часы спада... — Он присел на корточки, тетрадь дрожала в руках. — Это они о чём? Это кто вообще пишет такое?

Он пролистал дальше — страницы были испещрены непонятными символами, таблицами с графиками, в которых ось X скакала, как график пятилеток, а ось Y вообще, казалось, вела себя как хотела.

На предпоследней странице тетради — рисунок. Лицо, набросанное шариковой ручкой — или, скорее, пером. Мрачно, угловато, с характерными складками над бровями.

Сердце у Егора ушло в район колен.

— Нет, ну... не может быть... — выдохнул он.

Под рисунком была приписка:

«Он видел».

— Так, стоп. Стоп, стоп. — Он встал, зашагал по комнате. — Что значит «он»? Кто он?! Кто видел?! Почему он... почему он... похож на папу?

Он вновь подошёл к тетради, медленно, как к гадюке.

— Это... нет, подожди. Это просто совпадение. Просто... генетика. Истерика. Сочетание подбородка с бровями — обычное дело. Миллионы людей с такими лицами. Вон у Ленина тоже была борода. И что?

Он осторожно ткнул в лицо на рисунке.

— Это не он. Это... может, дед. Или какой-нибудь Иван Кондратьевич, случайно похожий. Всё, Егор, хватит.

Но тетрадь не соглашалась. Она лежала и дышала. Во всяком случае, ему казалось, что она слегка приподнимается на вдохе. Или это пыль. Или ламинат ведёт. А может, и его собственные сосуды уже свистят от бессонницы.

Он подошёл к керосинке и прибавил света. Лампа фыркнула, вспыхнула чуть ярче и снова зашипела, как будто ей тоже было не по себе.

— Ну давай, давай, покажи мне ещё что-нибудь. Может, телефон отца в 1938 году напишешь? Или паспортные данные? — процедил Егор, возвращаясь к тетради.

Новых записей не появилось.

В комнате стало как-то тесно. Стены слегка съехались — чисто символически, но чувствительно. Егор вытер пот со лба и присел обратно на кровать. Он держал тетрадь на вытянутых руках, как будто она могла заразить его чем-то — шизофренией, туберкулёзом или знанием, которого он знать не должен.

Он облизал губы, глядя на слова «Он видел».

— Да видел он, конечно... — пробормотал он. — И теперь я вижу. А дальше что?

Он всё ещё смотрел на рисунок. Лицо, будто срисованное с паспортного фото отца, только моложе, с углом подбородка построже. Егор провёл пальцем по надписи «Он видел», как будто от этого зависело, исчезнет ли она.

И тут началось.

Мерцание лампы стало прерывистым — как будто кто-то пытался регулировать её свет с соседней квартиры, вращая ручку через стену. Комната подалась вбок. Нет — не сама комната, а ощущение, будто пространство сделало шаг влево, как человек, который хотел сказать «простите» и не решился.

Он не успел испугаться — как будто сознание сработало по заготовленному сценарию.

Комната исчезла.

Вместо неё — старая кладовка. Из детства. Нет, даже не кладовка — чулан. Где отец хранил инструменты, банки с винтами, пачки макулатуры и тот самый деревянный ящик, который был «не твоего ума дело».

И в ящике лежала лампа.

Та самая, только без USB.

— Не трогай, — сказал отец.

Он стоял в углу, полусогнувшись, в рубашке без пуговиц, и держал лампу в руках как бомбу замедленного действия.

— Пап, это чё? — прошептал Егор, хотя знал, что его шестилетняя версия уже давно ушла играть в пластилин.