Кровавый вкус победы

Глава 18. То, что осталось от нас

Неприятно признаваться в этом чувстве, но мне было скучно. Какое-то время назад я беспокоился о том, как я смогу жить, превратившись в вампира. А стоило бы подумать, как жить, когда закончится война. С восемнадцати лет армия была для меня всем. Парады, учения, стычки с дикарями у юго-восточных границ.... Теперь путь назад заказан, а я не мог представить себя никем иным, кроме воина на страже королевства. Возможно, мне стоило бы заняться воспитанием Анжелики, но вампирша, как назло, не давала мне ни малейшего повода. В итоге так получилось, что я просто коротал дни, ожидая неизвестно чего.

Тот день выдался по-летнему солнечным. Поздним утром я уже привычно взобрался на крышу по шаткой лесенке, растянулся на тёплой черепице, наслаждаясь ярким светом, от которого даже мне становилось теплее.

— Как ты это делаешь? — Удивлённый голос принадлежал Оранду. Бывший солдат, а ныне почтенный пекарь, после той памятной попойки вообразил меня чуть ли не лучшим другом, а я не стал его разубеждать.

Я моргнул и лениво повернулся к нему.

— Что делаю?

— На солнце смотришь. Не мигая. Я уже минут пять за тобой наблюдаю, — признался Оранд. — Глаза не болят?

— Болят, — честно ответил я. — Но в то же время это такое наслаждение, видеть дневной свет. Ты не представляешь, каково это — постоянно жить в темноте.

— Отчего же не представляю, — хмыкнул он. — Я почитай с полгода в застенках у богомерзких некромантов просидел.

Оранд подогнул ноги и присел рядом.

— Нелегко тебе пришлось, наверное.

— Да уж, мало приятного, — бывший солдат удручённо покачал головой. — А с тобой что случилось?

— Вампирам не дано видеть солнца, — туманно сообщил я. Быть раскрытым я не боялся — всё равно не поверит.

Оранд посмотрел на мою загорелую кожу, потом бросил быстрый взгляд на небо без единого облачка, видимо, пришёл к выводу, что я побывал у кровопийц в плену, поскольку от души выразился:

— Мерзкие твари.

— Даже не представляешь насколько.

Мы помолчали. Сонная благодать вэлифарского лета действовала умиротворяюще, и никому не хотелось углубляться в мрачные воспоминания минувших дней. Но тишина была грубо разорвана — людской гомон, стук копыт. Кто-то шумно пронёсся по деревенским улицам в сторону площади. Насколько я знал, в Вирлее не ждали гостей. А гости нежданные в послевоенное время редко приносят добрые вести. Поэтому я с сожалением поднялся и кивнул в сторону лестницы:

— Что-то случилось. Идём.

Несмотря на крайнюю молодость — парню вряд ли давно исполнилось восемнадцать — держался он очень надменно: расправленные плечи, непомерно задранный нос. Густо расшитый золотом камзол. И десяток конных лучников, как самый весомый аргумент за его право вести себя именно так. Когда мы с Орандом добрались до площади, юный выскочка не терпящим возражения голосом зачитывал с гербового свитка:

— ...мешков муки, льна и пшеницы поставить в замок не позднее, чем через три дня...

— Господин барон, помилуйте! — взмолился кто-то из стариков. — Не потянем мы столько! У нас, почитай, запасов с прошлых лет не осталось — всё для фронта, всё для победы. А новый урожай не раньше, чем через...

— Вот значит как? — ядовито оскалился юнец. — Мой отец, Чертоги ему Небесные, владел этой землёй много лет, защищал вас, отребье, от разбойников и нежити! И героически погиб, сражаясь на восточном фронте, между прочим, за ваши тупые жизни! А вы даже не согласны жрать чуть поменьше ради того, чтобы я мог справить по нему достойные поминки! По мне, отец слишком нянчился с вами, шваль неблагодарная!

— Старый господин барон понимал, что ежели мы с голоду сдохнем, мешкам с пшеницей неоткуда будет взяться, — проворчал кто-то из ополченцев, но в повисшей тишине его услышали. Стрела с тихим свистом вонзилась в половине ладони от сапога смутьяна. Ополченец испуганно ойкнул, а молодой барон презрительно бросил:

— Молчать! Я не желаю слушать ваше жалкое блеяние! Если через три дня продовольствие не будет у меня в кладовых — мои элитные лучники не оставят от вашей деревни камня на камне!

Он обвёл взглядом нахмурившихся селян и театрально вскочил на лошадь.

Только когда пыль на грунтовой дороге, поднятая в воздух копытами коней, осела, люди решились обсудить произошедшее:

— Я считаю, отдать надобно, — осторожно начал кто-то. — Тут и лес рядом, и речка маленькая. Авось, дотянем до урожая...

— Слишком маленькая, чтобы две сотни ртов прокормить! — не согласился другой голос. — А скотина? Отощает к зиме да издохнет от холода!

— Скотину новую завести можно, а жизнь жалко из-за пшеницы отдавать!

— Один раз да летом — может и пронесёт ещё...

— Думаешь, он один раз приедет? Держи карман шире...

— А что мы можем? У него сорок обученных конных лучников, выйдем в поле — нас перестреляют, как рябчиков! А за стенами спрячемся — так подожгут, и поминай Вирлею, как звали!

— Точно, точно! Ещё предложите богиню воды о дожде попросить: тогда, может, и будет шанс!

— Какой дождь в такое время года? Грибной? Думай, что говоришь!

— А ну не смей сомневаться в могуществе творцов!

Спор все набирал обороты и вряд ли обещал закончиться в ближайшее время: селяне начали припоминать богов и демонов, что вылилось в жаркий теологический диспут. Совершенно бессмысленный и неконструктивный, но, кажется, люди были готовы ухватиться за любую тему, лишь бы не думать об ультиматуме — чем он обернётся для деревни.

— Никогда бы не подумал, что уважаемая семья Дель Фаремли может породить такого ублюдка, — вполголоса выругался стоящий радом Оранд, а я едва смог скрыть удивление: я лично знал полковника Дель Фаремли, мужчину основательного и разумного. И если я хотя бы чуточку умею разбираться в людях, погибший полковник ни за что бы не одобрил разграбление, иначе и не назовёшь, собственных земель. Нет, юнца следовало проучить, и немедленно — пока он ещё не успел попробовать на вкус безнаказанность.