Кровный договор

Глава 4

Пять суток промчались в призрачном однообразии. Они текли мертвым, неподвижным потоком, где завтрак, обед и ужин были единственными мерилами, отмечающими течение времени. Слуги, что обслуживали наше существование, стали еще безгласнее и незримее, будто всей душой вторили нашей игре в молчанку. Даже верная Мартина, моя старшая горничная, чья преданность никогда не вызывала сомнений, не решалась больше осведомляться о моем самочувствии или состоянии господина. Ее молчаливое участие, некогда бывшее отрадой, теперь жгло душу, ибо я отчаянно жаждала хоть одного неосторожного вопроса, хоть капли живого сочувствия, что могло бы нарушить ледяную тишину и ощущение одиночества.

На шестые сутки, в час обеда, когда в столовой сгустилась тягостная, но уже привычная тишина, я ощутила, как нечто внутри меня надламывается. Эта томительная пытка безмолвием, спектакль, где мы оба были и актерами, и зрителями, истощили последние запасы моей воли.

Я отложила нож и вилку, и звон серебра о фарфор прозвучал нестерпимо громко. Подняв взор, я встретила его пустые, серые глаза, устремленные на меня.
— Это блюдо сегодня особенно вкусно, — произнесла я, и голос мой, непривычный от долгого молчания, прозвучал хрипло, но твердо.

Он замер, его пальцы, сжимавшие бокал с вином, остановились на миг в воздухе. На его лице не было удивления, скорее проблеск холодного, отстраненного любопытства, словно у наблюдателя, наконец-то узревшего долгожданное движение в клетке с экзотическим зверем.
— Несомненно, — отозвался он, и в его голосе прозвучала знакомая, бархатистая нота, от которой по коже пробежали мурашки. — Повар, должно быть, превзошел себя сегодня. Рад, что ты это оценила.
— После обеда, — произнесла я, выдерживая паузу и заставляя каждое слово звучать с весом холодного металла, — я желала бы побеседовать с тобой, Тэ-эйн… О делах поместья.

Имя его я нарочито растянула, вкладывая в него всю горечь осознания того, кто на самом деле скрывается за этой оболочкой. Оно повисло в воздухе, словно вызов.

Демон не изменился в лице. Лишь положил приборы на тарелку с тихим, окончательным звоном и отодвинул ее от себя.
— Что ж, я сыт, — отозвался он, и в его бархатном голосе прозвучала легкая, почти издевательская усмешка. — Можем перейти в кабинет незамедлительно. Ты же не против, дорогая?

Я повторила его жест, отодвинув свою тарелку, и на мгновение на моих губах вспыхнула улыбка, холодная и безжизненная. Не проронив более ни слова, я поднялась и вышла из столовой, оставив его застывшим в своем кресле.

Он нагнал меня у тяжелых дубовых дверей кабинета. С почтительным, утрированным поклоном распахнул створку, пропуская меня вперед. Я вошла, чувствуя, как спиной ощущаю его приближение. Дверь закрылась с глухим стуком, и затем раздался щелчок, отчетливый, металлический звук поворачивающегося ключа, запирающий нас от всего остального мира.

Я подавила подкативший к горлу ком страха и отвращения, заставив легкие сделать один глубокий, очищающий вдох. И прежде чем он успел что-либо сказать, я выпалила на одном дыхании, оборачиваясь к нему:
— Я готова обсудить условия нашего совместного проживания.

Воздух в кабинете, пропитанный запахом старого пергамента и воска, застыл, став тяжелым и зыбким, словно воздух перед грозой.

Демон медленно прошелся по комнате, его пальцы скользнули по корешкам фолиантов, словно поглаживая спинки уснувших зверей.
— Условия просты, — начал он, и его голос был низким и вкрадчивым, словно шепот в полуночной опочивальне. — На людях мы будем являть собою образец супружеской привязанности. Ты — любящая супруга, я — заботливый муж. Мы будем обмениваться взглядами, делиться тихими шутками, делать все то, что делают влюбленные на виду у праздной толпы. Твои слуги… они прекрасно вышколены. Не смотрят, куда не следует, не произносят лишнего. Это похвально. Но не стоит больше испытывать их терпение и плодить в их головах подозрений. Ибо даже самая преданная собака может ощетиниться, учуяв неладное. Поэтому мы будем играть свои роли даже при них.

Он остановился напротив меня, его алеющие очи впились в меня с нечеловеческой интенсивностью.
— А теперь, моя дорогая, поведай мне о нем. Как он вел себя? Каковы были его привычки? Чем занимался?

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Почему ты сам не можешь обратиться к его памяти? Ведь ты обладаешь его плотью.

На его губах проступила улыбка, лишенная тепла.
— Яд, что точил его, выжег изнутри почти всё. Он испепелил разум и повредил самую душу. Остались лишь смутные тени, обрывки. Будь ты чуть более медлительна в своих попытках вылечить его, твой возлюбленный отправился бы к праотцам, и ничто не смогло бы вернуть его. Ты успела с ритуалом в самый последний миг.

Гнев, горячий и горький, вспыхнул во мне.

— Поэтому я и провела этот темный, запрещенный ритуал, чтобы исцелить! — воскликнула я, и голос мой задрожал от возмущения. — Я призвала тебя, чтобы ты спас его! А ты его убил!
— Я не Господь Всемогущий, чтобы воскрешать мертвых, — холодно парировал демон. — Тэйн уже простирал руки к Той, что не отпускает. Я мог бы поднять его… но тогда бы он стал умертвием, ходячим трупом, обреченным тлеть заживо. Неужели ты желала бы делить ложе с мертвым, притворяющемся живым?

Ответ застрял у меня в горле. Мысль о том, чтобы прикасаться к холодной, бездушной плоти, пусть и двигающейся, носящей лик Тэйна, вызывала у меня священный ужас. И все же, эта участь казалась мне менее чудовищной, нежели быть прикованной к исчадию ада.