Кровный договор

Глава 7

Остаток дня прошел в гнетущем одиночестве. Демон более не показывался; слуги, встревоженные утренними событиями, перемещались по дому неслышными тенями. За ужином его место во главе стола оставалось пустым. Мартина, подавая мне скромную трапезу, сокрушенно вздыхала:
— И куда это он торопится, господин наш? Едва очнулся, а уж за дела поместья принялся! С управляющим в кабинете до самого вечера совещается. Себя совсем не бережет, сил никаких не жалеет!

Я молча кивала, понимая всю неуместность подобной активности для человека, чье «выздоровление» должно было выглядеть медленным и осторожным. Но спорить и искать его для увещеваний не стала. Какая-то уставшая, обреченная часть моей души предоставила ему самому решать, как играть свою роль.

На следующее утро я поднялась до рассвета. Не прикасаясь к завтраку, я надела простое шерстяное платье, накинула плащ и, не вызывая экипаж, вышла из дома. Долгая пешая прогулка к родительскому поместью, которую я прежде никогда не совершала одна, была мне необходима, чтобы собрать растерянные мысли и договориться с собственной совестью. Каждый шаг по пыльной дороге был попыткой примириться с тем, что мне вновь предстоит лгать, приукрашивать и надевать маску счастливой жены.

Я прибыла как раз к началу их завтрака. Воздух в солнечной столовой пах свежеиспеченным хлебом и медом — знакомым, детским ароматом абсолютной безопасности. Мать, увидев меня, сразу же встревожилась моим ранним визитом и бледностью, но в ее глазах читалась такая безоговорочная любовь, что на мгновение я почувствовала себя той маленькой беззаботной девочкой, для которой не существовало ни демонов, ни роковых договоров.

Именно в этой теплой, обволакивающей атмосфере я и выдавила из себя свою тщательно подготовленную историю. Голос мой звучал неестественно бодро, пока я говорила об «улучшениях», о том, что Тэйн «пришел в себя» и даже «пытается вставать».

— Слава Господу! — воскликнула мать, и ее лицо озарилось искренним облегчением. — Мы обязательно на днях навестим вас! Нам так не терпится увидеть его, ободрить вас обоих!

Желудок мой сжался в тугой ком.
— Нет... нет, вы не должны, — поспешно возразила я, чувствуя, как предательский жар вспыхивает на щеках. — Он все еще так слаб... очень слаб. Визиты, даже самые желанные, могут его взволновать, утомить... Врач настаивает на полном покое.

Но они не желали слушать. Отец, обычно более сдержанный, сейчас активно кивал, поддерживая маму, его взгляд был полон решимости.
— Не лишай нас этой радости, дитя мое. Мы будем крайне осторожны. Всего на час, не больше.

Я смотрела на их сияющие, полные надежды лица и понимала — протесты бесполезны. Они придут. Придется готовить новое представление. И тогда меня пронзило воспоминание, яркое и болезненное, будто удар током. Я снова увидела его в столовой: как он медленно сползал по стене, как синели его губы, а тело содрогалось в беззвучных судорогах. Это не было театральной игрой — это была настоящая, физическая агония, отголоски которой я чувствовала сама. Согласится ли он снова пройти через это? И смогу ли я, зная, что творю, снова стать причиной такой боли? Мысль об этом была горше любой лжи, ибо теперь это был не просто обман — это был спектакль, главный актер в котором не играл. Озарение, последовавшее следом было не менее жестоким: я сочувствую демону?

Возвращение в дом было похоже на возвращение в склеп. Воздух здесь казался гуще, тяжелее, пропитанным скрытым напряжением. Я прошла в свою комнату, сбросила, сняла неудобные туфли, но облегчения не почувствовала. Тяжесть предстоящего разговора с демоном давила на плечи, словно свинцовый плащ.

Он вспомнил обо мне спустя несколько часов. Дверь открылась без стука, и демон вошел с беззвучной, хищной грацией. Его внешний вид был безупречен — никаких следов вчерашнего приступа, лишь легкая, подчеркнутая бледность, которую можно было принять за остаточную слабость.
— Ну что, обрадовала своих родителей? — спросил он, опускаясь в кресло у камина. Его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая трещины в моем спокойствии.

Я не стала отвечать на сарказм.
— Они хотят навестить нас. В ближайшие дни.

Он поднял бровь, в его глазах вспыхнул холодный интерес.
— Как трогательно. И что же ты им сказала?
— Я пыталась отговорить. Говорила, что ты еще слишком слаб. Но они не слушали. — Я отвернулась к окну, чтобы не видеть его выражения. — Они придут.

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине. Я чувствовала его взгляд на своей спине, тяжелый и оценивающий.

— И ты хочешь снова устроить представление? — наконец произнес он. Его голос был ровным, без эмоций.

Я обернулась, сжимая руки в замок, чтобы скрыть их дрожь.
— А есть другой выход? Ты сам сказал, что мы должны поддерживать иллюзию.
— Иллюзию, да, — он медленно поднялся и подошел ко мне. — Но та, что была в столовой... это была не иллюзия, Ализет. Это была самая что ни на есть реальность. Ты чувствовала это. И я чувствовал.

Он стоял так близко, что я чувствовала исходящий от него жар. Воспоминание вновь всплыло перед глазами с пугающей яркостью. Мое собственное сердце учащенно забилось в ответ.

— Я не могу обещать, что все пройдет так же «убедительно», — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а что-то похожее на усталую откровенность. — Договор... он работает в обе стороны. Твое желание разорвать договор не просто вызывает боль. Оно рвет связь, которую я держу. Это как пытаться удержать в руках раскаленное железо, когда тебя самого поджаривают на огне. Нельзя так часто проверять на прочность нити.