Кровный договор

Глава 8

Наступившие дни были подобны жизни внутри хрустального шара, того, что стоял когда-то на камине в моем девичьем будуаре. Мир за стенами особняка замер, затянутый свинцовым саваном предзимнего тумана, а внутри царила стерильная, звенящая тишина. Демон сдержал свое слово. Он не злил меня.

Сначала это состояние показалось благодатью. Я просыпалась и не чувствовала привычного сжатия в груди, того едкого кома раздражения, который поднимался к горлу при первом же звуке его шагов. Теперь его шаги были бесшумны, как скольжение тени. Он стал призраком на периферии моего существования. Я могла часами сидеть в библиотеке, укутавшись в плед, и наблюдать, как угли в камине обращаются в пепел, и он не нарушал этого уединения. Не было колких замечаний, нетерпеливых прикосновений, от которых по коже бежали мурашки. Мы даже в столовой не всегда пересекались. Не было ничего.

И именно в этой ниче́йности таилась новая, изощренная пытка.

Мой собственный гнев стал для меня точкой отсчета, компасом, указывающим на его присутствие. Лишившись его, я заблудилась в пустоте. Я ловила себя на том, что вслушиваюсь в тишину, выискивая в ней знакомое напряжение, и, не находя, ощущала странное, унизительное беспокойство. Мои нервы, столь долго натянутые как струны, теперь провисли, и их дребезжание отзывалось во мне смутной тоской. Стало ли мне скучно? Нет, это было нечто иное, куда более жуткое. Я начала бояться этого спокойствия. Оно было ненастоящим, зыбким, как тонкий лед над бездонной водой. Я ждала, когда он треснет.

Однажды вечером, когда сумерки сгустились до цвета чернил, я сидела за своим письменным столом, и мои пальцы сами потянулись к старому, в кожаном переплете фолианту — «Трактату о договорах». Я открыла его спустя год, и пыль веков щекочуще ударила в ноздри. Если демон — источник моего рабства, то знание — единственный возможный путь к свободе. Или, по крайней мере, к пониманию глубины моей клетки.

Я не заметила, как он вошел, просто почувствовала изменение в атмосфере комнаты, легкое смещение воздуха. Я подняла голову. Демон стоял в нескольких шагах, не приближаясь, его фигура растворялась в тенях. Взгляд был лишен привычной насмешливой искры, лишь спокойное, почти научное любопытство.

— Ты возвращаешься к своим любимым книжкам, Ализет? — то ли спросил, то ли подытожил он.

Ирония ситуации обожгла меня. Единственное существо, с которым я могла разделить свои мысли, был тот, кто украл всю мою жизнь. Горький комок подкатил к горлу, но я силой заставила его стать словами.

— Мне больше не с кем говорить, слуги не подходят, — сказала я, и мой собственный голос показался мне хриплым от долгого молчания. — А эти книги, они были моими первыми учителями. И моими последними надеждами. Я думала, я хочу перечитать. Понять, что я упустила. Какая ошибка в ритуале привела к этому.

Я сделала паузу, ожидая насмешки, провокации. Но ее не последовало. Он сделал шаг вперед, и свет от камина упал на его высокие скулы.

— И что же ты надеешься найти? Неужели моих объяснений тебе недостаточно? — спросил он. Вопрос прозвучал искренне.

— Любое упоминание о договоре, где демон остается. Обычно они приходят, заключают сделку и уходят ждать свою оплату. Зачем оставаться? — я не смотрела на него, уставившись в пожелтевшие страницы. — Я хочу понять тебя. Не как мучителя, а как феномен. Как ошибку в расчетах.

Мой истязатель медленно приблизился и остановился по другую сторону стола. Его пальцы, длинные и бледные, легли на резную деревянную кромку.

— Осторожнее, Ализет, — произнес он так тихо, что пришлось привстать, чтобы расслышать. — Ты начинаешь с вопроса «почему он остался?». Это опасная тропа. Она может привести тебя к вопросу «хочу ли я, чтобы он ушел?». А ответ на него может оказаться куда страшнее, чем ты предполагаешь.

Его слова не были угрозой. Это было предупреждение. Холодное и острое, как лезвие. И от этого холод проник в меня глубже, чем любая ярость. Он был прав. Я искала слабость в нем, а начала находить трещины в себе. В этой тишине, в этом вынужденном соседстве, рождалось нечто чудовищное и новое. Не смирение, но привыкание. Исследование его сущности стало единственным способом сохранить рассудок, единственной нитью, связывающей меня с той, кем я была раньше.

Я снова опустила взгляд на книгу, но буквы расплывались перед глазами. Я уже не могла читать о демонах. Я была в самой гуще написанного, и единственный текст, который мне оставалось расшифровать, был тот, что стоял напротив меня, безмолвный и невыразимо чуждый, и от этого ставший единственной постоянной величиной в моем разрушенном мире.

Тишина длилась еще четыре дня. На пятый, когда я спустилась в столовую к завтраку, то обнаружила на своем привычном месте, рядом с завтраком, небольшую стопку книг, аккуратно перевязанную темно-бордовой шелковой лентой. Это были не мои книги. Их вид заставил мое сердце учащенно забиться. Переплеты из потрескавшейся кожи, позолота тиснения, стершаяся от времени, но угадываемая пальцами, всё кричало о их невероятной древности и ценности. Я мельком видела упоминания о некоторых из них в каталогах, но считала их утерянными для мира. Трактаты, о которых говорили со священным шепотом, как о мифе.

Демон сидел напротив, неприлично непринужденно откинувшись на стуле, и наблюдал за мной поверх чашки с дымящимся кофе.

— Выглядишь бледной, Лизет, — произнес он, и его голос прозвучал настолько обыденно, что это было пугающе. — Бессонница? Или, быть может, избыток покоя тяготит твой деятельный ум?