Кровный договор

Глава 10

День в Ордене прошел как в густом тумане. Звуки — скрип перьев, мерный шаг библиотекарей между стеллажами, обрывки академических споров — долетали до меня словно из-за толстого стекла, не складываясь в смыслы. Попытки сосредоточиться на расшифровке древнего свитка проваливались одна за другой. Знаки плясали перед глазами, ускользая от понимания.

Мысли о Тэйне, которые демон велел вызывать нарочно, не шли. Когда я пыталась силой представить его лицо — здоровое, улыбающееся, как в старые дни, — образ расплывался, заслоняемый куда более живыми и острыми картинами. Я видела пронзительный, аналитический взгляд Эдмунда, впивающийся в меня. Чувствовала леденящий ужас от мысли, что этот взгляд скоро упадет на того, кто носил лицо его друга. И под всем этим, глухо, как удары сердца под землей, стучало болезненное, сладкое и пугающее предвкушение. Встреча. Возможная встреча. С кем? Состояние Тэйна будет хрупким театром или… настоящим пробуждением? Сможет ли он говорить? Узнает ли меня? Или его глаза будут пусты, как в те первые дни после прибытия демона?

Этот внутренний хаос стал невыносим. Мне нужно было убежище, место, где внешний мир был упорядочен, подчинен строгим, многовековым правилам. Я почти бессознательно направилась в Зал Скрижалей.

Здесь, в вечной прохладе и тишине, пахнущей временем и тайной, дыхание немного выровнялось. Мои шаги, казалось, знали путь сами. Я миновала знакомые стеллажи, ниши с запертыми гримуарами и остановилась у определенной полки в самом дальнем углу. Моя рука, почти без участия разума, потянулась вверх, к знакомому, шершавому корешку, и сняла с полки черный, холодный даже на ощупь том. «Грань Бездны». Я держала ее в руках — источник всех моих бед, ключ, который я сама вставила в замок своей погибели. Я медленно протянула палец и провела по выпуклому тиснению — стилизованному изображению змеи, пожирающей собственный хвост. Кожа была шершавой, мертвой.

И в этот миг, под подушечкой пальца, вспыхнуло воспоминание. Короткое, яркое, как удар молнии в темноте. Не здесь, в Зале. У нас дома, в кабинете. Вечерний огонь в камине. Я, возбужденная, почти счастливая от своего открытия, протягиваю эту самую книгу Тэйну. «Посмотри, что я нашла! Это же невероятно!»

Плотина, сдерживавшая память, рухнула.

И тогда поток хлынул. Не отдельные картинки, а целый водоворот чувств, звуков, запахов.

Запах воска, ладанки и слишком крепких духов. Гул голосов, перекрывающий оркестр. Я стою у колонны в бальном зале Имперского лицея, в неудобных, душащих корсетом парадных одеждах, и чувствую, как меня медленно съедает скука. Эдмунд где-то танцует, сияя, а я уже мысленно проклинаю его настойчивость и этот бесконечный вечер. Взгляд скользит по начищенным до блеска полам, по напудренным парикам дам, по самодовольным лицам юнкеров и вдруг замирает.

Он стоит у дальнего окна, отвернувшись от суеты. Простой темный мундир без лишних регалий. В его позе нет ни вымученной выправки, ни нарочитой небрежности. Есть лишь тихая собранность. Он смотрит не в зал, а в темноту за стеклом, и кажется, будто слушает какую-то другую, более важную музыку.

Тэйн Вейнхарт. Он сильно изменился, но я его узнала. Мальчик со слишком внимательным взглядом, которого я мельком видела летними вечерами в имении Эдмунда. Тот, кто всегда предпочитал книгу или долгую прогулку шумным играм. Сейчас передо мной стоял не долговязый юнец, а молодой мужчина. Плечи шире, линии лица — жестче, осанка — увереннее. И все же в уголках губ таилась знакомая сдержанность, а во взгляде, когда он наконец обернулся и его глаза встретились с моими, — то самое внимание, будто он нашел удивительный экспонат.

— Ализет, вот он, мой alter ego, Тэйн! Тэйн, это та самая сестренка, мышка, о которой я тебе твердил! Вы же помните друг друга? — голос Эдмунда, бодрый и громкий, нарушил нашу игру в гляделки.

— Эдмунд так часто говорил о вас в последний год учебы, что мне порой кажется, что вас я знаю лучше чем его. Он не умолкал о вашем уме. Говорил, вы в свои юные годы знаете о древних текстах больше иных профессоров.

Не «о книгах». Не «об учебе». «Об уме». Сердце, привыкшее мерно отбивать такт перелистывания страниц, вдруг споткнулось.

Мы заговорили. Вернее, разговор подхватил нас и понес, как река после долгой засухи. Он не сыпал цитатами, но его вопросы вскрывали самую суть вещей: «Почему люди верят, что знание должно быть болезненным? Разве истина не должна освобождать?». Он говорил о долге, об устройстве мира, о том, как теория становится практикой. Его мышление было чистым, как горный ручей, и столь же неумолимым.

Тэйн появился в моей жизни после этого вечера. Он приходил в отцовскую библиотеку, и мы спорили до хрипоты. Он, с его военной логикой, видел в магии грозное, но подчиняемое оружие, которое можно разобрать на части, изучить и применить с хирургической точностью. Я же, воспитанная на предостережениях древних, твердила о цене, о неизбежной расплате, о яде, который отравляет того, кто держит чашу.

«Ты боишься огня, потому что видела лишь пожары, — сказал он как-то раз, его карие глаза в свете камина казались почти золотыми. — Я же учился его разводить. Чтобы греть дома. Чтобы плавить сталь для плуга. Сила не бывает доброй или злой, Ализет. Она бывает управляемой или вышедшей из-под контроля».

Тэйн был этой управляемой силой. Живой, теплой, невероятно реальной. Он приносил с собой запах морозного воздуха, земли и простого мыла. Он говорил о долге, об улучшении дорог в своих поместьях, о новых сортах пшеницы. Он впустил в мой запертый мир книг ветер, дождь, шум улицы и тихий, прочный смысл повседневности.