Кровоцвет

Пролог

Вода заполняла рот и заливалась в уши, стоило лишь попытаться вдохнуть над поверхностью, полагая, что наконец легких коснется спасительный кислород. Но мнимая пелена редела, размывалась, и горло обожигала холодная вода, заставляя девочку захлебываться в собственном немом крике и бессилии.

«Я не хочу умирать», — тяготели мысли, смешиваясь с рваными обликами из воспоминаний проходившего накануне праздника.

Праздника Жизни.

— Марфа! — единственный едва слышимый хрип потонул вместе с ее попытками двигаться, тело сковало холодом, и показалось, что она медленно шла ко дну. Темные воды окутали, как щупальца, потягивая за черные волосы вниз, пока над поверхностью светила ясная полная луна, искрясь равнодушным пятном сияния посреди темного небосвода, будто насмехаясь над участью глупой девчонки.

И ведь Василисе с малых лет твердили: вся нечистая сила выходит из своих мест в эту ночь, не стоит оставаться одной на берегу — к беде! И приговаривали, вспоминая истории древние, где утягивали юных дев и молодцев лесные да водяные духи в свои обители, расцарапывая кожу алыми полосами, обрывая нити жизни, поглощая непрожитые дни, чтобы ощутить человеческое тепло хотя бы на миг в своих бестелесных оболочках. Для людей праздник, и для духов повод покинуть свои места.

Несчастье Василисы было в детской наивности, под стать ее резвым годам и что слушала все, что отец молвил, наперекор словам старых людей:

«Враки, на то и враки, нечего голову забивать хмельными рассказами и старыми сказками. Все у людей беды начинаются одинаково, много выдумывают!».

От этого и казалось Василисе, что бабки специально страх наводят, предостерегают, чтобы не было соблазна ночью на реку с подружками уйти или куда дальше — в темный лес, чей ровный берег огибала горная река, будто становясь чертой, за которую нельзя соваться людям, не желавшим прогневать Зверя и напустить на себя, детей и прочий род несчастье и нескончаемые смерти. Но беда все же случилась. Предостережения не спасали в этот миг, а только больше давали дурным мыслям прорастать изнутри, как дерево, окутывая едва не онемевшее тело страхом.

И будто в наказание за то, что вспыхнул образ в голове, придуманный ею же во время прошептанных рассказов, накрыло волной.

Ощущая невесомость, терялся и счет времени. Секунды измерялись глухим ударом сердца, когда ее ладони мелькали под поверхностью быстрого течения, скрываясь и выныривая из ледяных вод. Едва всплыв, на миг показалось, что смотрят с туманного черного берега несколько десятков глаз, принадлежавших тем, кто едва касался земли. Тем, о ком сказывали старые люди. Тем, кого не должны видеть ни днем, ни ночью славные люди.

В сдавленную грудь не проникал воздух, а порыв ветра хлестко ударил по мокрому лицу, накрывая новой волной и опуская ее в объятия темноты. Снова смешалось пространство — непонятно, куда плыть. Где небо, а где дно? Всё стало одинаковым в ночной мгле, стоило серебристому свету луны скрыться за подступающими тучами.

Как ее льняная рубашка померкла в бушующих волнах, сейчас меркли и последние частички сознания.

Течение было быстрым. Потоки неслись, разбиваясь о камни, огибая берега и уходя в круговороты. Холод пронизывал до костей, проникал в легкие и вырывал с криком о помощи последний воздух из груди захлебывающимся кашлем. Василиса пыталась выплыть, да руки сводило холодом, и ей оставалось лишь беспомощно раскрывать рот, сотрясая пустоту глубины криками, о том как хотелось жить.

***

Заря только занималась на восходе, окрашивая редеющее облаками небо в розовые оттенки. Голоса птиц отзвуком звучали среди елей и пустых веток сосен.Где-то жужжали насекомые.

Запах мха и сырой древесины заполнил воздух над ее безмятежным лицом. Среди прочего ветер разносил запах целебных трав в предрассветной прохладе, касаясь дрожащих влажных ресниц, срывая порывом капли с волос наземь.

Василиса едва понимала, что дышит.

Осознание просачивалось в ее разум медленно и тягуче, будто стелилось туманом, погружая тощее тело в тепло чьих-то рук, сжавшихся на ее плече особенно крепко. И лишь сейчас она раскрыла глаза, едва с ее губ сорвалось разбившееся об эхо шагов мычание, будто возвещающее: в ней еще теплилась жизнь.

Над ними простиралось небо.

Летали птицы. И мошки небольшим облаком неслись им вслед. Хотя зрение сильно подводило, и мир размывался, но Василиса понимала, что двигается не на своих ногах.

С каждой секундой девочка видела больше оттенков. Больше очертаний, и всё это срасталось перед ней в несколько лиц, глядящих с интересом в бесцветных глазах, прячась за капюшоном и меховой накидкой, что скрывала часть лица идущего.

— Уродлива, — пророкотал кто-то над ухом.

Сердце всё еще быстро билось, и хотелось вопить от боли, что прорастала в ее теле, как только она смогла понять, что жива. Болезненными тисками сковало пальцы, всё еще онемевшие от ледяных вод горной реки. Шепотом отзывались в ее сознании старые заговоры от нечисти, будто кто-то сам проговаривал в ее уши нужные фразы, стоило существам лишь приблизить к ней неосязаемые руки.

— Ма…

Но внезапно ее прижали ближе, стиснули к телу, сжав чуть больше нужного, вырвав хрип через слипшиеся губы. Она с трудом подавила ком в горле, сжимая зубы.