Кровоцвет

Глава 3

— От чего Сирин взяться в нашем дворе? — Есения взглянула на сестру из-под лобья, и ее губы растянулись в тонкой улыбке. Взгляд ее был пронзительным. Солнце проникало через окна и освещало ее лицо, отчего серые глаза становились такими блеклыми, будто во взгляде не было зрачков, только мутная пелена, какая была у Василисы, стоило ей вбежать через порог комнаты Есении с побелевшим от ужаса лицом.

— Сирин это! — голос Василисы дрожал в возражении и плохо скрываемым испугом.

— А ежели нет? Может… ворон старый. Таких уродилось знаешь сколько? Вон, глянь, летают над цыплятами круглое лето.

Есения бросила взгляд на окно, откуда виднелся плешивый задний двор с курами и гусями.

— Тебе солнце припекло, вот и чудится.

Говоря спокойно и размеренно, Есения протыкала льняную ткань рубашки тонкой иглой, пропуская красные нити через узкие отверстия. Изображение ярких ягод рябины расписывалось под ее исколотыми пальцами, пока с губ срывался заговор, выученный наизусть еще несколько лет назад. Ей дела не было до слов сестры, отчего, не скрывая явного недоверия, та насмехалась, мотая головой, разметая светлые пряди по плечам.

Стоя рядом, Василиса нервно постукивала короткими ногтями по столу, кидая взгляд на окно, откуда несся запах костров. Образы Сирин всплывали в памяти. В груди неприятно корежило - будто распускались вены и затягивались где-то под кожей, заставляя отниматься руки и ноги. Перед глазами черными перьями рассыпалась фигура, оставляя за собой ничего, кроме горького послевкусия осознания надвигающейся беды.

На лбу выступила испарина. Стало душно. Василиса не могла больше слышать недоверие со слов близкого ей человека. И внезапно, будто легкий звон пронесся в ушах, девушка осознала, как заставить сестру уверовать в ее слова и сорвать с лица издевательскую насмешку. Она докажет, принесет оставленное, еще не раставшее в свету перо.

— Я не ума лишенная, чтобы такое плести. Беду звать еще кому ж надо?!

Сжимая добела кулаки, Василиса быстро развернулась и двинулась из комнаты сестры в сторону входной двери, услышав лишь удивленный вздох где-то позади плеч.

Внутри горело: не то от обиды, мол, околесицу несет, не то от ужаса, что таился внутри. Очертания родного дома плыли перед глазами. При каждом шаге страх будто разливался по нутру, проникая холодом в позвоночник и оседая где-то в затылке. Как яд, парализующий медленно и осторожно, отчего и ноги подкашивались. Горло пересохло, и язык всё лип к небу.

Но среди прочих угнетающих чувств была и злость, что сквозила от кончиков пальцев теплом. Стоило Василисе только выглянуть за дверь, как на нее упала высокая тень, заслонив солнце темным силуэтом.

Она даже не успела опомниться, лишь испуганно вздохнула, как мгновение назад Есения, и, не заметив, задержала свое дыхание. И страх, что креп с каждой секундой, начал размокаться и отступать, давая главенство напряжению иного рода. Ее смирили тяжелым взглядом из-под густых сдвинутых бровей.

— Батюшка?

Голос потонул в затянувшейся тишине. Ей небрежно махнули рукой, чтобы дала дорогу. С пальцев, облепленных влажной землей, упало несколько едва заметных семян, тут же затерявшихся на фоне темного деревянного пола. Отец прошел в дом, больше не глядя в сторону старшей дочери, волоча устало ноги, с кряхтением перенося вес с одной конечности на другую. Одно колено двигалось с трудом.

«Неудачная охота», — так сказал. В то утро, пару лет назад, Василиса впервые увидела, как очевидно не умеет врать отец. Хотя и руки, и щеку в тот день расписывали фиолетовые кровоподтеки, он все уверял, что это была случайность.

Остап шагал нетвердо, но шумно. Тяжелая одышка всегда выдавала его присутствие, его одежды были пропитаны запахом трав, а еще несли за собой шлейф костров, елей и чего-то кислого, тонкого, но тут же цепляющего в букете ароматов.

Василиса прислушалась, прикрыв глаза, но не смогла понять, от чего это.

Этот запах, какого ранее не было, все чаще стал попадаться на улицах.

— Чего ходишь без дела? Перетерла все цветы? Вычистила? — Глуховатый тон заставил его прокашляться, и голос стал тверже.

— Еще нет, только купила, — Василиса выпрямилась, сложив руки на поясе, — я белену черную нашла, — решив, что ему это будет важно, Василиса невзначай бросила интересующую его тему.

— А чего тогда воздух сотрясаешь своей беготнёй? Давно пора делом заняться!

Его темные глаза очертили стол перед собой, куда он скинул мешок с новыми травами, едва выгибая натужную спину.

Тяжело садясь на лавку, Остап прошипел через сжатые зубы и потер колено, явно не интересующийся новостями.

Поджав искусанные губы, Василиса едва кивнула. Неприятно разлился жар внутри и будто сразу остыл, как воск, приобретая некрасивую твердую форму, колющую где-то в районе сердца. Она подумала, что находка редкого растения станет причиной небольшой, но хоть скупой похвалы, однако то, что она надумала себе, не резонировало с действительностью. Сама виновата, видно.

«Слишком много надумываешь», — если бы она сказала напрямую, чего хотела, он бы так и ответил, как говорил постоянно, если дело касалось старшей дочери.

Спрятав обиженный взгляд, Василиса повернулась в сторону своей комнатки. Из-за угла вышла Есения. Лицо ее озарилось при виде батюшки. Играли на румяных щеках солнечные блики от надетых украшений, что обрамляли теперь ее лоб и свисали бусинами с мочек. И серые глаза вмиг стали ярче и краше, отражая тепло и свет.

Есения слышала их короткий диалог. Кинула взгляд и едва коснулась своей рукой пальцев сестры, пожимая плечами, будто стараясь приободрить. Не став боле медлить и испытывать и без того короткое терпение отца, Есения закружилась на у печи, срывая легкий платок со вчерашних пирогов, едва подгоревших, и кувшина, наполненный коровьем молоком.

— Голодный, вот и злится на весь свет. Я сама его накормлю, ступай, — шепнула Есения, все также растягиваясь доброй улыбкой.