«кружево и шрамы:итальянская мафия»

Пролог.Тень.

«Это история о спасении и любви. В ней поднимаются темы насилия, ПТСР и исцеления. Если это может вас задеть — пожалуйста, берегите себя»

Я проснулась от звука.

Монотонный, противный, ритмичный — пик, пик, пик. Аппаратура, которая мерила моё сердце, будто проверяла, жива ли я ещё.

К сожалению, да, — подумала я.

Я лежала здесь уже неделю. Или две. Дни сливались в один — серый, безликий, бесконечный. За окном, если повезти и вытянуть шею, угадывался клочок неба — такое же серое, без просвета, будто кто-то накрыл мир ватным одеялом и забыл снять.

Глаза слипались. Веки тяжёлые, ресницы слиплись от слёз — или от больничной духоты, спёртой, горячей, с привкусом чужого дыхания. Я не помнила, когда плакала в последний раз. Может, вчера. Может, тогда — в ту ночь, когда меня привезли.

Тело ломило. Каждая мышца ныла, будто меня переехали. Я попыталась пошевелить пальцами — они слушались, но с трудом, будто через вату, будто между мной и ими проложили толстый слой чего-то чужого, непроницаемого. Под тонкой больничной простынёй я чувствовала собственные рёбра: они выпирали так отчётливо, что я могла пересчитать их не глядя. Ключицы торчали острыми, как сломанные вешалки. Кожа на руках была серой, почти прозрачной, с синеватыми венами, которые просвечивали, как карта рек, — куда они текут, эти реки? В никуда.

Запястья саднили.

Я не смотрела на них. Знала, что там — под бинтами. Свежими. Белыми. Слишком белыми, вырви глаз. Не хотела знать. Вместо этого я смотрела в потолок. Белая плитка. Трещина в углу — тонкая, змеиная, от неё к лампе разбегались чёрные точки, будто грязь, которую никто никогда не отмывал.

Но память подкидывала обрывки: белая пена в ванной, красные разводы на кафеле, лицо Маргарет — испуганное, бледное, когда она нашла меня. Её руки — тёплые, морщинистые, пахнущие мукой и дрожжами — сжимали моё лицо, трясли, звали по имени, которого я уже не слышала.

— Зачем ты это сделала, bambina mia?

Я не ответила тогда. Не ответила и сейчас.

В палате пахло дешёвым мылом, хлоркой и чем-то чужим, безликим — запахом места, где люди ждут смерти или боятся её. А ещё — чуть уловимо, приторно — антисептиком, который не может забить то, что под ним. Я ненавидела этот запах. Но у меня не было сил даже поморщиться.

Дверь открылась. Вошла медсестра — полная, с усталыми глазами, в слишком белом халате, накрахмаленном до хруста. Даже не взглянула на меня. Проверила аппараты, записала что-то в карточку, постукивая ручкой по пластиковому планшету.

— Как себя чувствуете? — спросила она, не поднимая головы. Дежурная фраза. Она не ждала ответа.

— Как всегда, — ответила я. Голос был чужим, хриплым, будто я не говорила неделями. Будто кто-то другой открыл рот и выдавил из себя эти два слова.

Она кивнула и вышла. Дверь закрылась — мягко, почти ласково, оставив за собой шлейф того самого хлорного запаха.

Я осталась одна.

---

В коридоре снова послышались шаги. Тяжёлые. Уверенные. Не торопливые, как у медсестёр, и не осторожные, как у докторов. Чьи-то ботинки отбивали ритм по кафельному полу — глухо, методично, тук-тук-тук, как метроном, который отсчитывает не минуты, а что-то другое.

Я прислушалась.

Шаги остановились у моей двери. Короткая пауза — будто человек раздумывал, входить или нет. Потом ручка повернулась, дверь открылась.

В проёме стоял мужчина.

Я не сразу узнала его — с такого низкого уровня, с кровати, все казались великанами. Но голос узнала сразу. Низкий, спокойный, без фальшивой бодрости, без дежурного «как ты, держись», который все говорят и никто не имеет в виду.

— Ты как?

Маттео Риччи.

Брат Фабио.

Я медленно, через боль, повернула голову. Шея затекла от неподвижного лежания, хрустнула, будто старая пружина, которую забыли смазать.

Он вошёл. Шаги стали тише — он ступал аккуратно, будто боялся разбудить кого-то, кого здесь не было. Ботинки — чёрные, тяжёлые, с потёртостями на носках, с мелкими царапинами на коже, как будто он пинал ими что-то, во что не стоило пинать. Я проследила взглядом его фигуру: тёмные джинсы, простая чёрная футболка, которая обтягивала широкие плечи и натягивалась на груди, когда он делал вдох. Он был высоким — очень высоким, на фоне белых стен казался тенью, которая вдруг обрела плоть.

Лицо — усталое, с лёгкой щетиной на скулах и подбородке, с тенями под глазами, которые говорили о том, что он тоже не спал последние ночи. Чёрные волосы, слегка вьющиеся на концах, падали на лоб. Чёрные глаза. Как смоль. Как ночь за окном. И в них — ни намёка на жалость. Ничего такого, от чего хочется сжаться в комок.

Он смотрел на меня. Не на аппараты, не на бинты — в глаза.

— Как ты? — повторил он. Будто ему действительно было важно услышать ответ. Будто от моего «паршиво» зависело что-то, чего я не понимала.

Я сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Во рту стоял привкус металла и сухости — тот самый, который бывает после долгого сна, в который не хочется просыпаться.

— Паршиво, — выдохнула я.

Он кивнул. Медленно, будто принимал информацию к сведению. Потом развернул стул — тот самый, железный, с продавленным сиденьем и ножками, которые противно скрежетнули по полу, — и сел. Не близко. На расстоянии вытянутой руки.

— Фабио просил проведать, — сказал он.

Конечно. Сам он не пришёл. Ему же некогда. Жена в больнице после попытки самоубийства — это не повод отрываться от дел.

Я не ответила.

Он смотрел на меня — долго, пристально, будто пытался разглядеть что-то, что другие не замечали. Шрам на его правой скуле — тонкий, белесый, старый — чуть заметно дёрнулся, когда он стиснул челюсть.

— Фабио просил… — начал он.

— Фабио плевать, — перебила я.