Крылатая парусами

Глава 7

Талавийское море,

ещё, стало быть, меньше месяца назад или что-то вроде того

Странная леди, вскарабкавшись на палубу, споро юркнула вслед за Килькой между клеткой, где коз и свиней держали (вот такие порядочки - люди в трюме, а скотина на свежем воздухе, первое от падежа средство). И, хоть на ногах еле держалась, цепи подобрала, чтоб не звенели.

Только когда они оказались недосягаемы для чужих взглядов, сползла по борту на палубу, голову откинула, глаза прикрыла. На лице под маской грязи застыло странное выражение - то ли страдает она, то ли, наоборот, блаженствует.

Килька снова на неё засмотрелся, сам не понимал, что в ней такого, что и от худой, грязной, измождённой, а глаз не оторвать.

Потому пропустил.

Только когда сверху рокочущий, протяжный, что трубный рёв, гудок услышал, было поздно. Голову запрокинул, и пялился, как дурак, глядя что на них сверху целая толпа проклятых несётся.

Призрачные лица искажены от ярости, глазища сверкают, руки с длинными узловатыми пальцами перед собой вытянули, вот-вот заграбастают!

Время замедлилось, потянулось, как кисель. Килька от ужаса икать начал. Казалось бы, чем опасны для живого призраки? Но только не проклятые.

Эти-то с парусами управляются, дыхание у них такое мощное, что корабль вперёд гонит. Редко когда им случается выйти из-под контроля, вот, как сейчас.

Потому что это мало, что трудно, почти невозможно, так ведь за такое навеки можно призраком остаться, без надежды на освобождение. И не над водой, где носишься наперегонки с ветром, пусть и привязанным к кораблю, а под водой, на самом дне, куда солнечные лучи не дотягиваются. И даже соседей у тебя не будет, даже рыбы не живут на такой глубине.

Вот и сейчас Кильку воздушной волной отшвырнуло от странной леди, протащило по палубе, переворачивая.

Говорят, перед смертью вся жизнь перед глазами проносится. Враки это. А может, и нет. Просто жизнь у Кильки такая короткая была, вспоминать особо нечего… Подумалось только, что умирать очень не хочется.

Живот свело непонятным томлением, словно вот-вот что-то случиться должно, что-то необычное, даже грандиозное, а Килька, стало быть, этого уже не увидит…

А потом дошло, что он-то призракам без надобности, они на странную леди невесть с чего ополчились.

Первым было облегчение, а потом всё же досада. Неужто они её сейчас до смерти уходят? И всё его, Кильки, вина. Вот помог так помог!

Онемел от страха, когда они всем призрачным скопом её накрыли, поглощая под колышущимся полупрозрачным покрывалом. Жуть!

Килька зажмурился, что есть сил, не было мочи смотреть, как странная леди корчится, а когда тишина наступила и ветер перестал в лицо бить, глаза открыл. А потом для верности ещё и протёр.

Леди сидела там, где он её оставил. Живая, живее всех живых. И, впервые за всё время, что Килька её видел, плакала. Рыдала навзрыд.

Руками сквозь прозрачные тела тыкала, словно ласкать пыталась, как псов каких, а проклятые и вправду к ней ластились, льнули со всех сторон. Зрелище было жуткое, пробирающее до дрожи.

Затем до Кильки дошло, что она бормочет. Повторяет, как заклинание. Испугался - а ну как ведьма? Вон, взбесившихся призраков как ловко у ней приручить получилось… Прислушался и понял, никакое это не заклинание. Она имена какие-то повторяла.

- Брендон… Густав… Алекс… Джон… Как же так, как же так… Неужели вы теперь проклятые? За что, за что… Сил моих больше нет, нет, нет… как же так… Густав, Джон, Алекс, Брендон… нет, нет, нет… не бывать этому! Клянусь, я освобожу вас! Освобожу! Освобожу, клянусь! И отомщу за вас! За всех нас! Нет! Он ещё пожалеет, что оставил меня в живых, клянусь памятью отца и всех вас, пожалеет! Пожалеет!..

Тут шаги по палубе загрохотали, Килька сразу Краба узнал. На вахту заступать, стало быть, шёл. Ох, что будет, что будет… Ему ж, Кильке всю спину линьком изорвут, за то, что каторжницу на палубу выпустил!..

Не успел Килька эту мысль додумать, как странная леди уже на ногах была, да цепи опять подобрала, чтоб не звенели. Поцеловав воздух (вот ведь странная, а?), сама в трюм направилась. Шла в этот раз твёрдо, Килькина помощь ей была без надобности.

Тот только и успел над её головой люк захлопнуть.

Всю ночь ворочался, не мог уснуть, думал, что же это там, на палубе, промеж леди и проклятыми было? Отчего они так присмирели? Да и как она так быстро выздоровела, правда, ром у него попросила, сама, и остатки бальзама из ведра выскребла. Но главное - а не натворил ли Килька чего такого, об чём придётся потом горько пожалеть?

…А утром, на обходе понял, что похоже, зря маялся.

В трюме непривычная тишина была. То есть до того, как он люк открыл, как будто слышались голоса, но не громкие да хриплые крики, споры, угрозы и проклятия, как обычно, а как будто шёпотом говорили. А когда Килька внутрь спустился, и вовсе тихо стало.

Сидели каторжники чудно, рядами. Помощь принимали быстро, не задерживали. Что совсем поразило - некоторые друг дружке помогали. У Кильки прямо на сердце потеплело: вот ведь люди! Поняли, значит, что на каторгу едут, сплотились. Это и правильно. Вместе и выживать сподручней.

На вечернем обходе леди снова на палубу попросились.

Ну как, попросились. Таким тоном спросила его, можно ли, мол, воздухом подышать, что он отчего-то по струнке вытянулся и глазами захлопал. А она скупо улыбнулась и глазищами обожгла. Были они не мутные, как вчера, а ясные, пронзительные. Голубые-голубые, как небо, и даже в полумраке трюма светились, как два сапфира. Разве мог он ей отказать?

Дальше… Дальше было всё настолько невероятно, что Килька время от времени щипал себя, проверить, не спит ли. Потому что мир его с ног на ноги перевернулся.