Крылатые пленники

Глава вторая. Юная дева из рода Гуиидь

И тогда матерь наша Идэвос обернулась уткой, нырнула на дно моря, принесла в клюве песок и сотворила землю, чтобы было, где жить людям. И обрезала матерь Идэвос волосы и сотворила из них травы, да молодые деревья и украсила землю. И устала матерь наша Идэвос и ушла в океан отдохнуть, но пока она почивала, коварный Толат сотворил богомерзских инэгуев, а брат его Иненар —отвратительных инэлости.

«Верные слова о начале времен» Премудрый Тундас

В людской земле на черном высоком мысе над морем Рав стоит замок покшатов Гуиидь. Донжон его столь древен, что кажется выросшим из самой скалы, и так высок, что шпиль сторожевой башенки, венчающей широкий купол донжона, вонзается в голубое небо. Донжон окружили четыре легкие башни, увитые каменным кружевом. В ветреные дни людям чудилось, будто они слегка колышутся. За ними, грозными часовыми, стоят более грубые башни, с верхушками, напоминающими горные пики.

Молва утверждала: не зря фамильное имя хозяев замка Гуиидь — змеиное чадо — в незапамятные времена именно змеи и возвели для них донжон и окружающие его четыре башенки!

Но даже если Кельге Гуиидь — предок нынешних покшатов — и был столь сильным магом, что призвал на службу самих инэгуев, потомки его давно утратили способности к колдовству. К тому же они обеднели, и нынешнему покшату принадлежал лишь каменный мыс, на котором высился замок, да пара деревень под ним. Соседи шутили: змеиные чада только чадами да богаты, и то, все больше девчонками.

Главными сокровищами замка почитались инэгуйские розы[1]: золотисто-алые, похожие на огненные всполохи, цветы на мрачно-черных колючих стеблях, которые не приживались нигде, кроме замкового сада. И соседи и даже столичные аристократы постоянно переманивали к себе гуиидевских садовников, надеясь разгадать секрет капризных красавиц, но — тщетно.

Хотя нынешние Гуииди обеднели и растеряли магические способности, род их был древен и славен, а оттого семейство по-прежнему могли призывать в столицу. В те дни, с которых начинается наше повествование, хозяина замка как раз и вызвали ко двору.

Покшат Гуиидь овдовел несколько лет назад, старшие дочери вышли замуж и разлетелись по стране, а потому из всех Гуиидей в замке тогда остались две незамужние дочери и два его сына.

Несмотря на отъезд хозяина, жизнь в замке шла своим чередом. Дежурили на воротах стражники, гуляли в вольерах ездовые алагуи и алалости, дворовые ребятишки собирали в корзины яйца мацигуев, месила тесто повариха Пияда, ава Околь распекала садовника за разросшуюся у стен господского дома траву, а горничная Кодай, забыв вытереть пыль, взахлёб рассказывала Ансё, что давеча видела Лесу, выходящую из комнат Еги, учителя покшатских детей. Толстушка Ансё фыркнула и предположила, что сердобольная Леса принесла учителю воды или рассолу — Ега всегда напивается, когда хозяин из замка уезжает, сегодня даже уроки у Варо и Оски азораа Виряа вела.

Виряей звали старшую из оставшихся в замке детей покшата, и вечером она разрешила Оске — одиннадцатилетнему наследнику Гуиидей — ночевать в девичьей комнате господского дома. Так-то мальчика отец еще пять лет назад переселил в отдельную спальню.

Местному жителю хватило бы одного взгляда на ребятишек, чтобы опознать в них не просто уроженцев Веле, но обитателей именно Змеиного мыса: все они были высокие, со смугло-золотистой кожей, фиолетовыми волосами и удлиненными темно-синими глазами. У большинства жителей Веле кожа была светлее, а волосы — синие, без всякого фиолетового оттенка. Слухи гласили, все это от того, что предок Гуиидей связался со змеями. Так это или не так, никто не ведал. Но все знали: у любого поселившегося возле мыса, волосы с годами приобретали фиолетовый оттенок, а золотистая кожа смуглела.

— Вия, — канючил четырехлетний Кежут, так подпрыгивая на деревянной, застеленной белоснежной простыней кровати, что даже алая рубашечка задралась. — Сказы по гуя! Сказы!

— Точно! Давно не рассказывала! — подхватил Оска, отрываясь от прихваченных в постель солдатиков.

— Не знаю. Зеркальце завалилось куда-то, — вздохнула Виряа, невольно покосившись на туалетный столик.

— Ты так расскажи, — фыркнула четырнадцатилетняя Варо, как раз закончившая переплетать длинную косу.

— Ну, хорошо, — улыбнулась Виряа, отчего на смуглых золотистых щечках показались ямочки. — Слушайте. Далеко-далеко за морем Рав живет черный змей-инэгуй, чья чешуя отливает золотисто-алым, совсем как розы в нашем саду…

Виряю разбудил свет. Вначале девушка подумала, что позабыла закрыть штору и теперь звезды и Коватя-луна светят в высокое арочное окно спальни, но свет шел от стола, так что девушка какое-то время удивленно щурилась и трясла головой, пытаясь проснуться. Красноватое сияние выбивалось из щели между отделанным перламутром ящичком и столешницей. Как такое возможно?! Хотя дымом не пахло, Виряе стало не по себе. Покосившись на мирно спавших сестру и братишек, девушка спрыгнула с кровати, босиком пробежала по мягкому ковру, дрожащими руками выуживая из-под голубой ночной сорочки веревочку, на которой висел ключ, и торопливо отперла ящик. В нем хранились рисунки, томик стихов древнего поэта… Свет шел снизу, и девушка решительно выгребла бумаги на стол. Под ними было спрятано старинное обсидиановое зеркало.

Первый раз фамильную драгоценность Виряа увидела, когда ей было четыре года. Малышку заинтересовал странный темный предмет на столе у отца, и тот приподнял зеркало, чтобы девочка увидела отражение. О том, что произошло дальше мать и старшие сестры очень любили рассказывать гостям. Малышка вся раскраснелась, всплеснула ручками и аж запищала от восторга, вглядываясь в черное стекло: