Крылатые сандалии

Глава 4

— Не стоило мне оставлять тебя здесь одну в таком состоянии, — услышала она, всё ещё не открывая глаз. — Ну что же ты…

Данис снял с её лба влажный платок, намочил в чаше, стоявшей рядом с кроватью, и снова положил на голову девочки. Увидев, что Лейла открыла глаза, Данис выдохнул и обнял её, почти так же, как обнимал папа.

— Выпей это, — Данис взял с тумбы пиалу с травяным чаем и помог Лейле сделать несколько глотков, приподняв её над подушкой. Судя по тому, что повсюду горели свечи, сохраняя свет во мраке, прошло немало времени с тех пор, как она потеряла сознание.

Лейла ничего не говорила. Она лишь смотрела с благодарностью на Даниса и отмечала про себя его сходство с отцом. Возможно, поэтому в её сердце зародилась нежность к нему, которая исцеляла его от кровоточащей раны. Данис тоже был немногословен. Он сосредоточился на том, чтобы как можно скорее поставить девочку на ноги и стать ей опорой на некоторое время, до тех пор, пока её собственные крылья не освободятся от оков горечи.

Всю ночь он сражался с жаром Лейлы. Она время от времени приходила в сознание и слабо улыбалась ему, но потом снова впадала в беспамятство, сгорая в огне. Но Данис не чувствовал усталости. Сидя здесь, на страже жизни, он черпал силы откуда-то изнутри, ощущая, как они заполняют всё его существо для каких-то важных и ценных смыслов.

С наступлением рассвета Лейла уже обрела здоровый румянец. Она тихо спала, свернувшись калачиком, и видела, как рядом с ней сидит её отец, живой и полный сил. От его взгляда по лицу пробегала тёплая волна, а в груди трепетали бабочки. Он гладил её по щеке, дотрагиваясь по своему обыкновению большим пальцем до чуть вздернутого кончика носа. Иногда он обретал облик Даниса. Но потом снова становился собой, приоткрывая, тем самым, одну из великих тайн её жизни.

Проснувшись, Лейла увидела сидящего рядом с ней Даниса, погруженного в чтение какой-то старинной книги. Солнечный свет множеством лучей пробивался сквозь бархат и придавал пространству слабое перламутровое сияние. Всё казалось несколько… нереальным… Будто сон поменялся местами с явью, привнося в новый день горсточку эфемерного волшебства. Когда Лейла окончательно открыла глаза, на неё обрушилось воспоминание о вчерашнем дне, в котором её отец больше не проснулся, оставив её одну в этом непонятном и чужом мире. Но, к её удивлению, это осознание не принесло страданий. Будто это осталось где-то за гранью. А внутри сохранялось и крепло ощущение покоя и непоколебимости. Соприкоснувшись взглядом с Данисом, который дочитал последнюю строку одной из глав книги, Лейла увидела то же ощущение в нём. И поблагодарила его вновь обретенным блеском своих удивительных оливковых глаз.

— Вы тоже любите читать? — спросила она, проходя мимо огромного книжного шкафа до потолка и заметив свое отражение на глянцевой поверхности лакированного дерева. — У папы тоже было много книг.

Данис, наливая из турки свежеприготовленный кофе с шафраном, глубоко вздохнул его аромат и подал чашку Лейле. Затем уселся на свое любимое кресло, наблюдая за тем, с каким удивлением девочка попробовала этот напиток. Судя по её реакции — впервые в жизни.

— И читать, и писать, — ответил Данис. — Думаю, мне тоже есть чем поделиться с миром.

— Правда? — воскликнула Лейла. — Я бы очень хотела прочесть. Но, — девочка опустила ресницы, — я ещё не очень хорошо читаю. Мне обычно читал папа.

— Научишься… И этому, и многому другому.

— Да, но… Я тоскую по дому. И по хозяйству. И по шитью башмачков. «И по папе», — не решилась сказать она вслух. Ей было неловко говорить о том, что всё её существо каждую секунду охватывала тоска. И пусть боль отныне ощущалась как нечто далёкое, но тоска была настолько близкой, что порой заползала под кожу.

— Я помню, с каким азартом ты сшивала кожаные лоскуты едва ли не с пелёнок, — усмехнулся Данис. — Мы перенесём всё сюда. Место найдётся. А за хозяйством присмотрят соседи. Летом, если захочешь, можешь время от времени возвращаться туда, но пока — лучше не стоит. Замёрзнешь ты там одна, — и телом, и душой.

— Ах, дядя Данис, — Лейла, по-девичьи, припала к его груди, всхлипывая и вспоминая свою прежнюю жизнь. — Вы правы. Я останусь пока здесь.

Время от времени поправляя платок из овечьей шерсти, сползающий с худеньких ссутулившихся плечей, девочка размышляла над будущим. Она так глубоко погрузилась в мысли, что не сразу заметила, как обожгла кончики пальцев о горячую чашку.

— Осторожно, — только и произнес Данис, заметив резкое вздрагивание Лейлы. Он старался не мешать ей и лишь незаметно наблюдал за ней, сидя полубоком у окна, за которым в медленном вальсе кружили снежинки.

— Как пепел, — вдруг сказала Лейла после долгого молчания.

— М? — отозвался Данис, который уже так же успел погрузиться в свои думы.

— Снег почему-то напомнил пепел… С тем же сероватым оттенком и тем же горьким привкусом утраты, — пояснила Лейла. — Когда-то отец читал мне про сказочную птицу Феникс, которая сгорает и восстаёт из пепла. Вспомнилось почему-то… Я сейчас ощущаю себя той самой птицей. На землю тихо опускается пепел моего детства, из которого мне предстоит заново построить себя, чтобы продолжать жить.

Данис потёр переносицу, слегка покачиваясь вперёд, и прикрыл глаза, не спеша с ответом.

— Я вижу в этом главную красоту жизни, — чуть хрипловато ответил Данис. — Процесс возрождения, чудо вознесения, которого мы часто не замечаем, сосредоточившись на прошлом, чураясь будущего и не решаясь вкусить момент настоящего в его истинном великолепии переливов смыслов… А ведь пока мы оплакиваем себя во вчерашнем дне, мы не можем позволить себе окунуться в магию исцеления, собирание своих сгоревших дотла частичек, развеянных ветрами перемен в разных уголках мира, в разных временных линиях. Я хочу, чтобы ты позволила себе это — позволила себе возродиться, шагнув в этот день и собирая с него весь нектар, который он принёс тебе. Я помогу тебе.