Крылья над пепельной землёй

Глава 1. Тягучая боль

Двенадцать лет назад королевство Эльдория полыхало праздником в честь рождения детей короля Эрена: прекрасный русый мальчик с голубыми глазами и его хрупкая сестра, полная копия матери — тёмные волосы и выразительные изумрудные глаза. Дориан и Астерия — такими именами прозвали их родители, в честь сильного короля и в честь времени ночи, когда родились близнецы.

Казалось, в Эльдории больше не будет места печали. Родившийся наследник сразу украл всё внимание послов из других королевств и империй, а маленькая звёздочка была окружена любовью своей матери и всех слуг дворца. Каждый хотел посмотреть на глаза, которые напоминали чистый изумруд — чистый глаз дракона.

Двенадцать лет пролетели незаметно быстро за постоянными занятиями по престолонаследию, дисциплине, праву и многим другим предметам, которые наследник даже не пытался запомнить. Астерия же в свою очередь занималась всеми возможными занятиями со своей мамой, и её любимым местом во дворце были гнёзда драконов, где она проводила часы, гладя чешую Игниса и слушая его тяжёлое дыхание.

Первый удар пришёлся на глубокую ночь. Дворец, который раньше был самым тихим местом, где слышались лишь тихие шаги стражи и скрежет брони, теперь оглашался лишь громким криком детей, потерявших мать — самого родного человека, незаменимого, любимого. Королева Милания умерла из-за сердечного приступа — резкого, неожиданного, посреди ночи. Удар был сильный, он оставил глубокий порез в душе всей семьи.

Я проснулась от крика. Не своего. Не Дориана. Это кричал отец — я никогда не слышала его голоса таким. Он был хриплым, рваным, похожим на вой раненого зверя. Я вскочила с постели, не чувствуя холода каменного пола под босыми ногами. Сердце колотилось где-то в горле, и я бежала по коридору, не разбирая дороги, пока не влетела в спальню родителей.
Дориан уже был там. Он стоял у дверей, белый как полотно, и его руки дрожали так сильно, что он сжимал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. Он попытался загородить мне проход, но я оттолкнула его — я была сильнее в тот момент, сильнее своего страха, сильнее своей боли.

Она лежала на кровати. Мама. Её лицо было бледным, почти прозрачным, губы посинели, а тёмные волосы разметались по подушке. Отец стоял на коленях рядом с ней, держал её руку и смотрел на неё так, будто он мог вернуть её силой своей любви. Лекарь стоял в углу, опустив голову, и я поняла, что он уже ничего не мог сделать. Что мама ушла навсегда. Что её больше нет.
Я подошла к кровати и взяла её другую руку — холодную, неподвижную, не сжимающую мои пальцы в ответ. Я смотрела на её лицо, на её закрытые глаза, и ждала, что она откроет их, улыбнётся, скажет: «Не бойся, Астри, я просто устала». Но она молчала. Молчала и не дышала. Отец продолжал держать её руку, и я видела, как его плечи вздрагивают. Дориан стоял за моей спиной, не произнося ни слова, и я чувствовала, как его дыхание сбивается.

Я не знаю, сколько мы простояли так. Может, минуту. Может, час. Время остановилось. А потом кто-то — кажется, лекарь — тихо сказал: «Ваше Величество, нужно... нужно готовиться к прощанию». Отец медленно поднялся, его лицо было пустым, как стена. Он не смотрел на нас. Он вышел из комнаты, пошатываясь, и я никогда не видела его таким — сломленным, потерянным, чужим.

Я не помню, как проснулась в день прощания. Не помню, как на меня надевали чёрно-фиолетовое платье, как закрепляли волосы у висков и заплетали длинную косу. Не помню, как мы выходили из дворца. Я помню только гроб, стоящий посреди похоронной аллеи. Вокруг него всё было усыпано лепестками белых и розовых роз, а мама была в своём любимом платье: тёмно-зелёное в пол, с открытым квадратным декольте и пышными рукавами, постепенно сужающимися к запястьям. Она всегда надевала его на годовщину с папой. Он даже успел его слегка возненавидеть — говорил, что оно слишком привлекает внимание. Но сейчас, когда оно на маме, и это не праздник, на душе пустота — тихая, глубокая, настолько нетерпимая, настолько удушающая, что кажется: ещё чуть-чуть — и ты упадёшь прямо при всех.

— …Почтим память погибшей королевы, — лишь отголоски фраз пронеслись в голове. По моим подсчётам, прошло уже десять минут с начала церемонии, но я не отрывала взгляда лишь от одного — начисто расчёсанных волос мамы, её рук, рук, которые кормили меня, гладили мою коленку, когда та кровилась от падения, гладили по голове перед сном.

— Астри! — уже с явным беспокойством позвал меня брат. — Ты меня пугаешь. Пойдём, нам надо идти. Сейчас будут… кхм… хоронить Её Величество.

Глаза Дориана опустились вниз. Его ресницы задрожали, но ни одна слеза не упала с лица его высочества в этот день. Он не дал слабину ни на минуту, не дал никому усомниться в своей стойкости. Моё сердце сжалось от Дориана, от того, насколько он сильный. Я не была такой. Никогда.
Взяв брата за руку, я повела его к выходу — сложному, мучительному. И он такой не из-за материалов или посаженных вокруг деревьев и кустов, а из-за осознания того, что это последний раз, когда я вижу маму. Последний раз.

Вопросы один за другим возникали в моей голове: почему мама умерла? Почему её хоронят? Почему мы не можем присутствовать? Почему там люди, которые не видели её живой? Почему они не должны плакать? Почему не должны горевать по маме? Почему не должны скучать? Моя голова словно разделилась на несколько частей, и с каждой минутой становилось всё хуже. И ни на один вопрос ответа я не знала. Спрашивать об этом было запрещено.

Время лечит. Уже через полтора года после смерти королевы Милании король Эрен женился на Лаэрис, дочери одной из сестёр короля Верданнии — Фредерика II. Она была красивой: у неё были длинные блондинистые волосы, которые очень красиво переливались на солнце, а её ярко-голубые глаза были похожи на глаза Дориана, но у него они более глубокие, у Лаэрис же они напоминали океан — тихий и тёплый. Мой отец объявил о проведении свадьбы со словами: «Этот брак необходим в первую очередь для продолжения нашего рода», невзирая на то, что за его плечами уже было двое детей. Однако негатива мачеха не вызвала ни у меня, ни у брата. Мой разум был занят совершенно иными вещами, и этими вещами размышления о новой жене отца не входили туда.