Крылья орла

глава первая

Глава 1. Манифест и чертежи

Январь 1902 года дышал на Санкт-Петербург ледяным, колючим ветром с Балтики. Нева замерзла так глубоко, что сквозь серый лед, казалось, проступали очертания самого дна. Окна Аничкова дворца покрылись замысловатыми морозными узорами, напоминавшими Георгию чертежи сложных кристаллических решеток.

Император стоял у массивного стола, на котором под тяжелым бронзовым прижимом в виде коленчатого вала лежал особый документ. На плотной, чуть желтоватой бумаге верже четким министерским шрифтом было выведено: «Манифест о реформе государственного управления». Чуть ниже размашистым почерком Георгия стояла дата, разделившая историю страны на «до» и «после»: 1 сентября 1901 года.

Многие тогда, в сырую осень первого года нового века, решили, что русское самодержавие капитулировало. Великие князья плакали в своих дворцах, обвиняя Георгия в предательстве памяти отца; консерваторы пророчили скорую гибель государства, а радикалы в Женеве и Мюнхене недоуменно чесали затылки, понимая, что у них только что выбили из-под ног главный революционный козырь.Как можно орать-Долой самодержавие!-если самодержавие исчезло?

Но Георгий не был идеалистом. Он не верил в «волю народа» и презирал парламентскую демагогию западного образца. Для него Конституция от 1 сентября 1901 года была не уступкой толпе, а строго просчитанным инженерным решением.

Записка Георгия I в личном дневнике (сентябрь 1901 г.):

«Любая закрытая система, лишенная обратной связи и предохранительных клапанов, обречена на тепловой взрыв при избыточном давлении. Самодержавие в его прежнем виде — это паровой котел с заваренным наглухо свистком. Моя задача — не разрушить котел, а врезать в его стенку манометр и регулирующий клапан. Пусть избыток пара уходит в свист думских трибун, пока топка системы работает на полную мощность».

Дверь кабинета тихо приоткрылась. Вошел Петр Аркадьевич Столыпин, назначенный председателем Особого комитета по подготовке выборов. На его плечах еще лежал нерастаявший питерский снег, а в руках он сжимал тяжелую кожаную папку с первыми результатами по губерниям.

— Ваше Величество, — Столыпин склонил голову, проходя к столу. — Выборы в Государственную Думу по первой курии завершены. Большие города проголосовали очень активно.Деревня вяло.Сибирь и Степной край показали удивительную явку. Переселенцы идут к урнам как к причастию. Но... Таврический дворец гудит.

— Гудит, говорите? — Георгий слабо улыбнулся, указывая министру на кресло. — Это хорошо, Петр Аркадьевич. Значит, тяга в дымоходе есть. Кто лидирует?

— Адвокаты, земские деятели, профессура, — Столыпин со вздохом раскрыл папку. — Много болтунов, государь. Люди, которые ни разу в жизни не управляли даже сельской мельницей, уже составляют проекты передела всей казны. Они требуют права вето на военный бюджет и назначения министров. Если мы дадим им волю, они превратят законы в кашу.

Георгий подошел к окну, глядя на заснеженный плац.

— Они будут требовать всего и сразу, Петр Аркадьевич. Это естественная реакция организма, который слишком долго держали в темноте. Но вы не должны бояться их речей. Наша задача — ограничить их рамками технического надзора. Пусть Дума контролирует бюджет и выявляет воров,контролирует качество дорог, честность интендантских поставок и распределение земских фондов. Но армия, флот, внешняя политика и технологии останутся в моих .

Столыпин внимательно посмотрел на молодого императора.

— А если они заблокируют бюджет?

— Не заблокируют, — холодно отрезал Георгий. — По закону от 1 сентября, если Дума не принимает бюджет в установленный срок, автоматически продлевается действие бюджета предыдущего года. Система не остановится из-за их упрямства. Мы просто продолжим движение по старым рельсам, пока они не научатся нажимать на нужные рычаги.

— Есть еще один щекотливый вопрос, Ваше Величество, — Столыпин перелистнул страницу депеши. — Из Варшавы сообщают о начале работы автономного Сейма. Польская шляхта празднует победу. Радикалы уже требуют вывода русских гарнизонов и создания собственной таможни. Генерал-губернатор в панике.

Георгий обернулся. Его лицо стало жестким, а взгляд — сосредоточенным, как у стрелка перед выстрелом.

— Передайте генерал-губернатору, чтобы он выпил валерьянки и не мешал работать механизму, — произнес Император. — Вывод гарнизонов? Исключено. Оборона границ — это прерогатива Короны. Но польский Сейм получит то, ради чего я его создавал. Они хотят свои деньги? Пусть вводят польский злотый, но он должен быть намертво, один к одному, привязан к нашему золотому рублю. Они хотят свои законы? Пусть принимают свой гражданский кодекс, но железные дороги и телеграфные линии в Польше будут подчиняться моим стандартам.

Георгий подошел к карте западных окраин.

— Поймите, Петр Аркадьевич, польский сепаратизм держался на обиде и отсутствии дела. Теперь я даю им дело. В Варшаве мы закладываем крупнейший завод по сборке автомобилей. Польские инженеры будут получать патенты в Петербурге, а польские рабочие — зарплату, защищенную моим Трудовым кодексом. Если они решат взбунтоваться — они взбунтуются против собственного благополучия. А на это не пойдет ни один прагматичный поляк.

Столыпин молча покачал головой, поражаясь тому, как Георгий препарирует вековые национальные конфликты, словно разбирает заклинивший затвор винтовки. Здесь не было места сантиментам или имперскому шовинизму — только чистая, дистиллированная целесообразность.

-Государь,люди не редко поступают вопреки выгоде.

-Конечно,дураки делают так что наносят вред и себе и другим.Наша задача чтобы люди видели результат и судили не по словам,а по делам.Одни слова,без последствий-стоят мало.

Вечером, когда Столыпин уехал составлять инструкции для губернаторов, Георгий прошел в жилую половину дворца. В малой гостиной у камина сияла мягким светом лампа. На ковре, раскинув лапы, дремали Норфолк и Снег. Услышав шаги хозяина, шпицы лениво приподняли головы, но, убедившись, что опасности нет, синхронно вздохнули и снова закрыли глаза.