Крылья судьбы

Глава 20. Небо, смех и начало чего-то нового

Было тихо. В комнате царил полумрак: тяжёлые занавеси не пропускали лунный свет, а жар дня давно отступил, оставив прохладный воздух и еле слышное потрескивание древесины в стенах замка.

Эванджелина проснулась резко. Не от кошмара и не от звука. От боли.

Глухая, но острая, она пульсировала в ступнях, будто кольцами сжимая их. Девушка сначала лежала неподвижно, надеясь, что боль отступит, но вскоре поняла — уснуть обратно не выйдет.

Медленно села, сдвинулась чуть вперёд, подогнув колени ближе к себе. Осторожно потянулась к правой ступне и начала её массировать, но это только усилило болезненные ощущения. Казалось, будто каждая клетка ступни протестует, сжимаясь под её пальцами.

С губ сорвался глухой выдох. Она склонила голову, тяжело моргнув. Сердце колотилось.

Боль была невыносима. Та, что пронзает глубоко, мешая думать.

Её движения, как ни старалась быть тише, всё равно разбудили мужчину, спавшего рядом.

Риккардо лежал на животе, лицом отвернувшись от неё. Проснулся не сразу — просто ощутил, как рядом на кровати кто-то ворочается. Сначала он лишь чуть приоткрыл глаза, потом тяжело перевернулся на бок и, сонным голосом, спросил:

— Ты чего не спишь?

Эванджелина вздрогнула, оглянувшись.

— Извини, — прошептала она. — Я тебя разбудила? Всё в порядке. Спи.

Он пару секунд молча смотрел на неё, а затем, ничего не сказав, снова отвернулся, натянув одеяло повыше.

Она попыталась снова устроиться поудобнее, но боль не унималась.

Боль, такая, от которой невозможно уснуть.

Она снова села. Подтянула колени ближе.

Накрыла лицо руками. А затем... спрятала его в коленях.

Тишина нарушилась тихим, еле слышным всхлипом.

Она сдерживалась. Но это было трудно.

Было обидно и больно — невыносимо больно.

И когда следующая слеза скатилась по щеке, сдерживать больше не получилось.

Она начала плакать.

По-настоящему. Беззвучно, судорожно всхлипывая, стараясь не шуметь. Но тело всё равно слегка дрожало, и постель под ней подрагивала.

* * *

Сон ускользал.

Я лежал с закрытыми глазами, надеясь, что смогу снова провалиться в тишину ночи. Но кровать подо мной начинала чуть дрожать.

Не от сквозняка, не от шума. От неё.

Я приоткрыл глаза.

Невольно прислушался.

Тихо. Но...

Медленные, сдержанные всхлипы.

Сел. Смотрю — она сидит, свернувшись калачиком, лицо спрятано в коленях. Плечи подрагивают.

Я не сразу понял, что происходит.

— Эванджелина? — тихо позвал. Она не ответила.

— Эванджелина, скажи, что случилось? — я придвинулся ближе, стараясь, чтобы голос не звучал резко. — Почему ты плачешь?

Она медленно подняла голову.

Глаза полные слёз, лицо — мокрое, губы дрожат. Она почти прошептала:

— Я не могу уснуть.

— Почему? — нахмурился я.

— Ноги... очень сильно болят.

Я вздохнул. На секунду даже улыбнулся — не потому что это было смешно, а потому что мне стало ясно, почему она так вертелась и мучилась.

— Эй, ну почему ты сразу не сказала? — мягко спросил я.

Она отвела взгляд.

— Ну... это же моя проблема. Что ты мог бы сделать?

— Я мог бы намазать мазь. Дать зелье. Что угодно. Мы же взяли с собой лекарства.

Она снова опустила взгляд, но слёзы всё ещё текли. И я понял — дело не только в боли. Просто ей было плохо, тяжело, одиноко в этот момент.

И если бы я не проснулся, она бы так и сидела, пока не уснула от изнеможения.

Я сидел, глядя на неё сбоку, и всё ещё пытался понять — откуда такая боль?

«Я же мазал ей мазь перед сном...» — мысленно отметил я, нахмурившись. — «Думал, до утра всё будет спокойно. Почему же снова болит?»

Я подвинулся ближе, медленно, чтобы не спугнуть её, не сделать ещё хуже. Аккуратно взял её за голову и, не сказав ни слова, осторожно положил её голову себе на плечо. Её длинные мягкие волосы упали на мою кожу, тёплые, немного спутанные, но приятно пахнущие. Я замер. И она тоже. Её тело слегка напряглось от неожиданности, но не отстранилось. Через пару секунд она всхлипнула громче — и просто позволила себе плакать, спрятав лицо в моё плечо.

— Я не могу, — прошептала она сквозь всхлипы, — я проснулась, пыталась массировать, как-то не думать... но боль такая, как будто вцепилась и не отпускает.

Голос дрожал. Я чувствовал, как она содрогается, пока говорит. Это был не каприз. Не истерика. Это была настоящая боль.

— Всё, хватит, не плачь, — тихо сказал я. — Сейчас всё пройдёт.

Я медленно поднялся с кровати. Подошёл к шкафу, открыл дверцу, нашёл нужную шкатулку — небольшую, покрытую кожей, с отделениями для зельев и мазей. Закрыв шкаф, вернулся к комоду, достал мазь, затем вернулся к кровати. Сел рядом, открыл шкатулку, вытащил зелье.

— На. Выпей. Это должно немного снять боль.

Она взяла флакон обеими руками. Пальцы дрожали. С трудом разомкнула пробку и отпила несколько глотков, закашлявшись, как от резкого вкуса. Я ждал, пока она закончит, потом взял флакон обратно, аккуратно положил его в шкатулку и убрал в сторону.

— Теперь мазь. Дай ноги.

— Я сама могу, — попыталась возразить она, голос всё ещё срывался.

— Эванджелина, — спокойно, но твёрдо произнёс я. — Сейчас тебе надо просто успокоиться. Я сделаю.

Она, поколебавшись, протянула мне ногу. Ступни были босыми, холодными. Я оглянулся и спросил:

— Где у тебя носки?

Она кивнула в сторону шкафа.

— Вон там, в нижнем ящике.

Я встал, открыл ящик, достал шерстяные тёмные носки и вернулся. Её ночная сорочка едва прикрывала колени. Я на мгновение отвёл взгляд — слишком тонкая ткань, слишком открытое тело, слишком много всего, что мне видеть было не положено.