Крылья Волны. Предсказание о трехголовом змее.

Глава1. Сажа и провидица.

Дождь барабанил по ржавым сводам депо, и казалось, это не вода, а кто-то ссыпает мелкие гвозди на жесть. Вентиляционные трубы под потолком хрипели, как загнанный пёс, — фильтры, поставленные ещё при старом царе, забились сажей и смогом. Сквозь заклёпки сочился туман с Отмели, жирный, почти осязаемый, он оседал на металле маслянистой плёнкой. В свете двух коптящих ламп он казался не паром — грязной ватой, что забивает лёгкие. Ермолай Зимин, по кличке Сажа, стоял по колено в воде, льющейся из лопнувшей трубы, и смотрел на Веяницу. Самка Гарыныча лежала на боку, занимая почти весь денник. Её броня — ржаво-медная, с зеленоватыми подпалинами от старых химических ожогов — тускло мерцала. Длинная шея извивалась, точно раненая змея. Из ноздрей вырывался пар. Не привычный раскалённый смог, от которого плавится штукатурка. Этот пар был ледяной, белый, как дыхание в мороз. Ермолай знал: это смерть. Гарыныч дышит жаром, пока жив. Холод из ноздрей — значит, внутренний котёл остывает. Значит, конец. Он стянул правую перчатку — грубую, промасленную, с въевшейся в швы кровью — и прижал ладонь к ноздрям змея. Кожу обожгло инеем, пальцы заломило до костей. — Скверна, — сказал он вслух, и голос прозвучал глухо, задавленный шумом дождя. — Они вкатили тебе Скверну. Кто? Кто сюда заходил? Веяница моргнула. Её глаз — янтарный, с вертикальным зрачком, размером с кулак — затянула мутная плёнка. Она не могла ответить. Гарынычи не говорят, не поют, не рычат — они только свистят и дышат. Но Ермолай работал с ними пятнадцать лет, с тех пор как его, опального бастарда Зиминых, сослали в этот смрадный город служить в императорском депо. Он читал змеев без слов. Сейчас в золотом глазу Веяницы он прочитал мольбу. Дикую, первобытную, нечеловеческую. Он провёл ладонью вдоль шеи, проверяя лимфатические узлы, — и замер. Под чешуёй, чуть ниже основания черепа, пульсировала опухоль. Размером с кулак, горячая на ощупь, даже через броню. Ермолай наклонился ближе, поднёс фонарь, и увидел, что сквозь истончившуюся чешую просвечивает что-то розовое, влажное. Живое. «Второй зоб, — мелькнула мысль, холодная и быстрая, как сквозняк. — Она отращивает вторую голову. Но это невозможно. Такое бывает только у Прародителя». Он коснулся опухоли. Веяница задрожала всем телом, и тут он заметил то, что пропустил в первый миг. Брюхо. Оно было раздуто, низко провисло между задних лап. Чешуя на нём разошлась, обнажив тонкую мембрану. Там, внутри, в сумраке, что-то двигалось. Ермолай перекрестился тремя перстами, как учила мать в Сосновом Пределе. — Матерь Твердь, — выдохнул он. — Ты не больна. Ты просто… беременна. Веяница застонала. Низкий, вибрирующий звук пошёл по полу, по воде, по стенам — и стекло в фонаре над головой лопнуло, осыпав Ермолая дождём осколков. Голова змея мотнулась, глаз уставился прямо на него. В нём читалось не простое животное страдание. Там была просьба. Помоги. Он стянул зубами вторую перчатку и прижал обе ладони к мембране. Под ней толкался детёныш. Живой. Срок — переношенный. Гарынычи размножались раз в полвека. И только на воле, в Тёплых Торфяниках, где земля дышит подземным жаром и воздух пахнет серой. В неволе, в холодном бетонном деннике, самка не могла разродиться сама. Детёныш задохнётся внутри. Мать умрёт от сепсиса брони.— Кто тебя сюда загнал? — прошептал он, поглаживая горячую чешую. — В Яму? На холодный бетон? Ты же должна быть в гнезде… Он знал ответ. Серебровы. Новый указ Совета: все Гарынычи — имущество короны, подлежат строжайшему учёту и не покидают столицу без личного разрешения главы Клана Серебровых. Беременная самка — это брак в производственном плане. Брак подлежит утилизации. В коридоре загудели сапоги. Тяжёлые, с металлическими набойками — так ходят только «Бельмы». — Зимин! — рыкнул голос из-за двери. Хриплый, с присвистом респиратора. Сержант, судя по уверенной злобе. — Открывай! Приказ Борислава Сереброва: заражённую тварь на убой и утилизацию! Ермолай не ответил. Он медленно поднялся с колен, чувствуя, как хрустят затёкшие суставы. Снял со стены револьвер «Гром-4» — старый, с потёртой рукоятью, но в барабане — серебряные пули с соляной начинкой. Положил оружие на бетонный парапет, подошёл к воротам и накинул засов. Тяжёлый, кованый, в палец толщиной. — Не откроешь — взломаем! Пойдёшь под трибунал за саботаж военного имущества! Ермолай вернулся к Веянице. Опустился на колени в грязную воду. Холодная, пахнущая машинным маслом и ржавчиной, она пропитала штаны до бёдер. — Давай, девочка, — прошептал он. — Давай, я помогу. Только не дыши на меня холодом. Из-под хвоста Веяницы ударила струя чёрной, воняющей ацетоном жидкости. Воды отошли. — Сейчас? Здесь? — выдохнул Ермолай и бросился к ящику с инструментами. Выхватил чистую мешковину, сложил вчетверо. Руки сами вспомнили уроки старого смотрителя Звяги, ещё до того, как того списали за пьянство и долги: «Если самка не может выдавить плод — помогай тянуть. Но будь готов: в момент родов она выдохнет пламя. Инстинкт. Даже умирающая мать будет защищать потомство». Мембрана лопнула с влажным треском. Хлынула тёплая слизь, смешанная с голубоватой кровью, и на свет показался скользкий, мокрый комок, завёрнутый в плёнку. Гадёныш. Слепой, с крыльями-культяпками, прижатыми к телу. Ермолай запустил руки внутрь по локоть. Мышцы «котла» сокращались, выталкивая плод. Горячая слизь обжигала кожу, плёнка рвалась под пальцами. Гадёныш не дышал. Дверь содрогнулась от первого удара тарана. — Зимин! Открывай, падла! Последнее предупреждение! Веяница дёрнула головой и закричала. Высокий, воющий свист ударил по ушам, и Ермолай почувствовал, как по шее течёт тёплое — из левого уха пошла кровь. Он зажмурился, но не отпустил. Тянул, пока гадёныш не вышел целиком — скользкий, мокрый, размером с крупную собаку. Он быстро разорвал плёнку на морде детёныша, прочистил ноздри от слизи, пальцами разжал пасть. Мелкие, но уже острые зубы царапнули кожу, и это было хорошо. Живой. Гадёныш дёрнулся, открыл пасть и издал первый в своей жизни свист. Высокий, хриплый, жалобный — но живой. Веяница, обессиленная, уронила голову на бетон. Её бок вздымался часто-часто, а из открытой пасти вырвался слабый клуб Белого Газа — последнее «спасибо», последний материнский выдох. Второй удар тарана вышиб засов. Дверь распахнулась, ударившись о стену. В проёме, подсвеченные тусклыми заводскими фонарями, стояли трое. Стальные полумаски, прорезиненные плащи до пят, в руках — паровые ружья и дубинки-«глушилки» с чугунными набалдашниками. Впереди сержант с нашивками Серебровского завода. Он увидел Ермолая по локоть в крови, увидел гадёныша, увидел разорванную мембрану — и выматерился длинно, грязно, с чувством. — Ты что наделал, урод? У нас приказ — убой! А это что? Приплод? Ты понимаешь, что нам теперь за это снесут головы? На кой чёрт ты его вытащил?! Ермолай поднял револьвер одной рукой. Вторая прижимала к груди мокрого, дрожащего гадёныша. Тот тыкался слепой мордой в его промасленную робу и попискивал. — Она не заражена, — сказал он тихо. — Она была просто беременна. А вы её заперли в холодном бетонном мешке. Сержант сплюнул сквозь зубы прямо на бетонный пол: — Да плевать. Машина должна работать. А эта — бракованная. Клади ублюдка на пол и отойди. Или мы тебя вместе с ним утилизируем.Ермолай взвёл курок. Щелчок прозвучал неожиданно громко в гулкой тишине депо. — Ещё шаг — и я стреляю. Белый металл в стволе. Пробьёт ваши железки насквозь. «Бельмы» переглянулись. Белый металл — это аргумент. Его куют только Зимины в своих таёжных кузнях, и он режет паровую броню как масло. Веяница за спиной Ермолая слабо зашевелилась. Она приподняла голову — с трудом, превозмогая боль и слабость, — потянулась к гадёнышу и выдохнула струйку Белого Газа прямо ему на морду. Гадёныш вдохнул, чихнул, закашлялся — и открыл глаза. Два глаза, янтарных, с ещё мутной плёнкой новорождённого, но уже светящихся собственным слабым светом. Гадёныш моргнул, повернул голову — и Ермолай увидел то, от чего у него перехватило горло. На лбу гадёныша, прямо между глаз, пульсировал второй бугорок. Розовый, влажный, с просвечивающей сеткой кровеносных сосудов. Зачаток второго зоба. Двухголовый. От рождения. — Твою ж мать, — выдохнул сержант, и в его голосе исчезла вся бравада. Остался только ужас. — Это… это двухголовый? Как Прародитель? Молодой «Бельма» за его спиной попятился и перекрестился. — Сержант… может, не надо? Это ж примета. Пророчество. — Заткни пасть! — рявкнул сержант, но в глазах его Ермолай увидел тот же страх. — Приказ есть приказ. Мочи обоих. Ермолай выстрелил. «Гром-4» рявкнул, выбросив облако серебристого дыма. Пуля с белым сердечником ударила сержанта в плечо, пробила респираторную трубку и ушла в стену за его спиной. Сержанта развернуло и бросило на пол. Из пробитой трубки зашипел газ. Двое вскинули ружья. Ермолай нырнул за бетонный парапет, прижимая гадёныша к груди. Веяница, превозмогая родовую слабость, выбросила шею вперёд и выдохнула жар — настоящий, огненный, не ледяной. Пламя ударило в дверной проём, и «Бельмы» отшатнулись, закрываясь плащами. — Уходим! — крикнул Ермолай, не понимая, кому: себе, Веянице или гадёнышу. Он рванул к задней стене депо, где была узкая техническая дверь. Пинком вышиб замок. В последний раз оглянулся. Веяница лежала. Её дыхание стало редким, тяжёлым, с присвистом. Она сделала своё дело. Теперь она умирала — по-настоящему. — Я вернусь, — сказал он. — Слышишь? Я вернусь за тобой. Веяница моргнула. Медленно, как засыпающий зверь. Ермолай нырнул в туннель, захлопнул за собой дверь и побежал, прижимая к груди мокрого, дрожащего гадёныша с двумя головами. В спину ему ударили выстрелы. Пули защёлкали по ржавому железу. Он бежал, а в голове билась одна мысль: «Пророчество. Двухголовый родился. Значит, всё правда».