Ксана, или Дорога превращений

Глава I, в которой меня призывает умирающий и дурачит насмешница

Когда графиня Инеса Абенамар де Терсейра дала мне отставку, бросившись в объятия откупщика из Малаги, я некоторое время пребывал в таком рассеянном состоянии, что выбирал: завербоваться ли мне во флот или безо всяких формальностей свалиться в реку.

К тому времени почти семь лет провел я в Саламанке. Когда я прибыл на берег Тормеса, сердце мое жаждало философии, логики, риторики, географии и больше ничего; ну может, еще немного астрономии. Профессора хвалили мои способности. И конечно, я бы давно уже стал по меньшей мере бакалавром, как многие мои товарищи по университету, но от научных занятий меня все время отвлекали разные разности.

Сначала карты и кости, каверзы и шалости. Потом приключения, связанные с необходимостью добывать хлеб насущный.

Побывал я домашним учителем, секретарем, драматургом, письмоводителем в суде, помощником лекаря и даже поэтом при герцогском дворе. Но самую интересную карьеру сделал в качестве любовника графини Инесы, которая была, правду сказать, такой же графиней, как я — епископом (кем-кем, а епископом я не был).

Худо ли, хорошо это было? Как посмотреть. Что было, то прошло.

И вот с сокрушенным сердцем и пустыми карманами я валялся на неоплаченной квартире и собирался с силами, чтобы продолжить мой путь героя-прохвоста.

Но судьба распорядилась иначе.

Судьба появилась на моем пороге в виде запыленной фигуры, в которой я признал старого Игнасио по прозвищу Великий Постник из дома моего дяди. Он хватил шапкой об пол и торжественно провозгласил:

— Сеньор дон Франсиско! Ваш дядюшка опасно болен и требует вас к себе.

Мой дядя, дон Гонсало де Саласар, был отставной военный моряк, вдовец, человек зажиточный. После всех драк с берберами и турками, гёзами и англичанами он безраздельно правил в небольшом имении близ Лангрео. Нравом он был чуть помягче турецкого султана — и пять лет назад лишил меня всякого содержания, когда уверился, что из моего учения не будет толка.

И все же он был мой единственный родственник на этом свете.

Так или иначе, мои мысли получили какое-никакое новое направление. Я встал с постели и собрался в путь.

Деньгами на дорогу я разжился так: забежал к нескольким оставшимся у меня приятелям и, размахивая трактирным счетом, будто важным письмом, объявил, что получаю богатое наследство и в долгу не останусь.

Эта эскапада принесла мне десяток реалов. На четыре мараведи я купил ниток и ветоши и отличным образом починил себе платье.

Затем я осыпал деньгами Игнасио, отобрал у него мула и оставил почтенного старика в городе дожидаться отправления почтовой кареты. Так, рассудил я, путешествие будет для нас обоих приятнее.

Как ни спешил я, дорога заняла целых девять дней. И, спускаясь по горной дороге в живописную долину, где располагались владения моего дяди, я был полон тяжелых предчувствий и гадал, увижу ли дона Гонсало в живых.

В доме у дяди все было все по-старому: чисто, тихо и степенно. Даже еще тише, чем раньше. Никто не суетился, не бегал с грелками и микстурами. И, может быть, поэтому было ясно, что дело плохо.

Меня проводили в затемненную комнату, пахнущую дымом и уксусом. Я заглянул за балдахин и увидел в полумраке громоздящегося на постели старика.

Дон Гонсало хрипло дышал и сверлил меня своим единственным глазом, окаймленным бахромой из бородавок (второй он потерял лет сорок назад при Лепанто). Совсем не такой великан, каким я знал его с детства, он все же напомнил мне огромного выброшенного на сушу осьминога.

— Доброе утро, дядюшка, — почтительно сказал я и замер, не находя слов. Да и что я мог сказать? Что он был прав и из меня так и не вышло толка? Что вдали от войны я был смертельно ранен некоей доньей из тех, кто держит чулки хорошо натянутыми? Что мне ужасно его жалко?

В полном молчании тянулись минуты. Мне показалось, что свирепый глаз дядюшки потеплел. Наконец в груди его что-то заворчало, мой дон Гонсало приподнялся на постели и с нажимом произнес:

— Ну и дурак же ты, Панчо.

Затем покойно откинулся на подушки и больше не проронил ни звука.

Можно сказать, с этими мудрыми словами он и отошел ко Господу, хотя это произошло лишь на следующее утро.

Перед этим домочадцы, давно готовые к такому обороту, послали в деревню за доктором и священником, а в город — за нотариусом. В доме поднялась суматоха.

Я был расстроен всеми этими событиями, но все же нашел в себе силы зазнакомиться с кухаркой и перехватить молока с хлебом. Затем, не зная, чем себя занять, вышел за ворота усадьбы, обогнул деревню и забрался в лес.

Спасительней осеннего астурийского леса нет ничего на свете. Перефразируя Сенеку, лес — это храм бессмертных богов, единственно их достойный. Если бы не предательски молчаливые комары. Но я принимаю и комаров — как стоик и как христианин, разумеется.

Рассуждая сам с собой таким образом, я забрел довольно далеко и вышел к ручью. Вода несла дубовую листву вниз по каменной лесенке, обустроенной самой природой, а по берегам пышно рос папоротник.

Я пробрался к воде и вдруг увидел на другом берегу девушку.

Она преспокойно сидела на обомшелом камне, скрестив босые ноги, и с любопытством меня разглядывала.

Я не остался в долгу и разглядел, что незнакомка мила на свой манер, несмотря на худобу и острый носик. Мне бросилась в глаза ее прозрачно-белая кожа. Пушистые светлые волосы были перекинуты на грудь, и она расчесывала их гребнем.

По всему было видать, девица пришла из деревни: на ней был праздничный крестьянский наряд — красная юбка, черный передник, вышитая пелерина крест-накрест, как носят северянки.

Настала пора проверить, не разучился ли я разговаривать с девушками, ведь это надлежит проверять при всяком удобном случае.

— Красавица, — сказал я приветливо, — не найдется ли у тебя ковша, чтоб я мог напиться?

Девушка на это поболтала в воде рукой и проговорила, усмехнувшись: