Ксения Чуева. Шепот касания.

Глава 13

Матвей сдержал слово. Он появился у меня ровно к десяти. Я к тому времени давно уже успела помыться, переодеться, но всё ещё чувствовала на себе тяжесть прошедшего дня: она осела на плечах, в затылке, в самой глубине груди. Когда его шаги раздались на лестнице, сердце вздрогнуло, как будто пропустило удар - странно и неровно, рванулось к нему навстречу.

Он вошёл спокойно, улыбнувшись мне почти одними глазами - тепло и устало.

- Вы не слишком утомлены, Ксения Дмитриевна? - спросил он негромко.

- Напротив, я отдохнула… - жестом пригласила его за стол и стала разливать кипяток из самовара.

Он кивнул, присел и с явным удовольствием отпил горячий чай.

- Я обещал вам рассказать… о том, что вы тогда спрашивали. О нашей первой… странной встрече. Если это можно так назвать.

Я почувствовала, как внутри всё сразу напряглось.

- Да, - сказала я. - Мне трудно представить - как это было возможно.

Он не отвёл взгляда.

- Вы правы - это было невозможно, поэтому и представить трудно.

Мы сели - не слишком близко, но и не далеко: между нами оставалось пространство, наполненное тем самым невысказанным, что уже не раз возникало и исчезало. Некоторое время он молчал, словно подбирая не слова даже, а порядок, в котором их следует произнести.

- У меня есть… способность, - наконец сказал он. - Или дар - если угодно. Я долго не знал, как это назвать. И ещё дольше - что с этим делать. Я бы назвал это ви́дением…

Я невольно подалась вперёд.

- Ви́дением? Как у меня?

- Нет, Ксения Дмитриевна. Хотя, безусловно, этот дар одного рода с вашим. Я не вижу разных путей, не вижу будущего во множестве. Я вижу… одну линию. Только свою судьбу. И иногда - тех, кто в ней присутствует.

Он говорил ровно, почти бесстрастно, но я чувствовала: каждое слово он давно уже выстрадал и выверил.

- Первое видение случилось, - продолжил он, - в тот день, когда монахи начали ритуал. Когда они… пытались извлечь вас и других девушек из вашего времени. Я тогда был в Петербурге, уже служил в спецотделе Константина Петровича. И вдруг - среди обычного дня - словно что-то оборвалось. Меня повело… я не знаю, как описать. Тело осталось здесь, а сознание - нет. Я увидел вас.

Я вздрогнула.

- Меня?

- Вас. Только вас одну. Вы стояли… в незнакомом для меня месте. Там было много света, странные предметы, которых я прежде не видел. Вы смотрели прямо перед собой - так, будто пытались что-то понять. И я знал: это связано со мной. С моей судьбой. Что вы - часть её.

Он замолчал на мгновение, и я вдруг ясно представила: молодой офицер, среди шумного города, внезапно остановившийся посреди улицы, потерявший связь с реальностью, потому что где-то далеко, через столетия, стояла я и смотрела прямо на него. От этого с ума можно было сойти.

- С этим видением я пошёл к Победоносцеву, - тихо сказал он. - Признался в том, что у меня, вероятно, есть… кое-какие способности. Что я видел девушку, которая ещё не существует в нашем времени, но появится. Он выслушал. И сделал мне выговор.

- За что?

- За то, что я молчал ранее. Счёл, что подобные вещи нельзя скрывать, если они могут иметь отношение к борьбе с бесовщиной. Но… вскоре выяснилось, что пользы от меня немного. Впрочем, я и безо всяких проверок знал, что это так. Потому и молчал. Я видел только вас. Линейно. Без лишних обстоятельств, без объяснений.

- И потому вы молчали теперь? - начала я.

- Да.

Я покачала головой.

- Нет. Не потому. Я понимаю.

Он чуть нахмурился.

- Понимаете?

- Потому что неизвестно, что это значит. Кто я в вашей судьбе. Зачем. Чем всё закончится. - Я слабо усмехнулась. - Признаться в таком - значит признать, что ваша жизнь каким-то образом связана с женщиной, появившейся из… небытия. Да ещё и неясно, к добру ли.

Он посмотрел на меня странно - слишком быстро согласился:

- Именно так.

Это поспешное согласие меня насторожило, но я не стала развивать мысль. Вместо этого спросила:

- А раньше? До того ритуала. Вы чувствовали что-нибудь подобное?

Он чуть расслабился - эта тема явно была ему проще.

- Да. Но слабее. Когда я был ребёнком, у нашей семьи был духовник. Он говорил моим родителям, что во мне есть… особая восприимчивость. Не болезнь, не фантазия - именно восприимчивость. Называл это тонкой материей. Он просил иногда отпускать меня в монастырь, где он служил. Когда я подрос, меня стали привозить туда на недели. Летом - на целые месяцы.

Я невольно представила: мальчик Матвей - с детской открытостью, смеющийся, светло-рыженький, славный.

- И как вы там жили?

Он впервые за весь разговор слегка улыбнулся - и эта улыбка сделала его вдруг моложе, почти тем самым мальчиком.

- Как попало. Признаться, я так и не понял системы моего нахождения там. Часть времени - как обычный деревенский мальчишка. Я подружился с ребятами из ближнего селения: мы бегали в лес, ловили рыбу в речке, лазили по оврагам. Возвращался к монахам оборванный, в грязи, с коленями, сбитыми до крови.

- Трудно представить, - тихо улыбнулась я.

- Мне тоже теперь, - ответил он. - Но тогда это было так обычно. Гораздо веселее, чем в городе. А иногда мне велели не покидать монастыря.

- Монахи?

- Да. Отец Филарет и ещё двое старцев. Они учили меня… тишине. Это, пожалуй, самое точное слово. Меня заставляли часами сидеть в келье без движения. Следить за дыханием. Повторять короткие молитвы, пока мысли не стихнут. Иногда - смотреть на огонь лампады, не моргая. Иногда - вслушиваться в звуки ночи.

Я слушала, почти не дыша. Передо мной возникала странная картина: ребёнок, которого тренируют, настраивают как… какой-то инструмент.

- Они говорили, - продолжил Матвей, - что моё сознание может выходить за обычные пределы. Что если не научить меня удерживать его, я могу… потеряться. Или сойти с ума. Потому меня учили якорям. Телесным ощущениям, молитве, внутреннему вниманию. Позже… появились первые видения. Короткие. Несвязные. Чужие лица, места, которые я никогда не видел. Я считал это просто странностями. Пока не увидел вас.