Кто будет держать за руку

Глава I. В деревню — к маме

Жара стояла с самого утра. Липкий воздух, наполненный запахом нагретого асфальта и бензина, плотно обволакивал салон. Солнце било в лобовое стекло, отражалось от приборной панели, оставляя на коже ощущение расплавленного пластика. Автомобиль пах пылью, искусственной кожей сидений и намёком на пот — будто сама машина вспотела от жары.

Дети сопели сзади, вцепившись в планшеты. Наушники не заглушали тонкий вой насекомых за окнами — за обочиной тянулись липовые аллеи, залитые утренним светом, чуть тревожимые вялым южным ветром. Ветер был не прохладой, а словно горячим дыханием — не облегчением, а напоминанием о летней беспощадности.

Евгений вёл машину привычно — привалившись к рулю, словно в полудрёме. Его тонкие запястья с легкой синевой вен, короткая, тщательно подстриженная бородка, очки в металлической оправе, седина у висков — всё в нём было будто из другой эпохи. Интеллигент. Философ. Человек, знающий, что иногда лучше молчать, чем объяснять.

— Так ты скажи, Настя, — повернулся он к ней, не отрывая взгляда от дороги. — А мама-то была счастлива?

Настя закурила, хотя обещала бросить. Она щёлкнула зажигалкой — рывком, с нетерпением. Её движения были резкие, как и голос.

— Счастлива? — фыркнула она. — Была, не была — что вы там понимаете в её счастье.

Её тело было почти неприкрыто — белая майка без лифчика, короткие джинсовые шорты, в которых её загорелые бёдра выглядели вызывающе, но без вульгарности. Женя заметил, как на заправке заправщик уставился на неё чуть дольше, чем следует. И внутри — кольнуло. И ревность, и возбуждение, и что-то ещё. Это чувство — будто чужой взгляд на твою женщину становится твоей фантазией.

— Я просто говорю, — продолжил он, — что жить всё-таки надо для себя. Хотя бы иногда. Не всё же по чужому сценарию.

— Ты это маме скажи, — буркнула Настя. — Она до сих пор боится, что её в церковной лавке осудят за то, что я с тобой жила до свадьбы.

Они оба рассмеялись. На секунду в машине стало легче — не от кондиционера, который он наконец-то включил, а от смеха.

— А ты думаешь, что мы для себя не живём? — она повернулась к нему, её губы блестели, волосы слиплись от пота к вискам. — Живём. Только иногда скучно. Прямо — адски скучно.

Он перевёл взгляд с дороги на её бедро, обнажённое, в пятне солнечного света.

— Я же тебе говорил. Надо что-то новое.

— О, только не начинай, — она скривилась, но в уголках губ промелькнула тень улыбки. Признающая, что он её возбуждает.

— Это же просто игрушка. Попробуем — не понравится, выкинем. Мы взрослые.

— Взрослые не обсуждают фаллоимитаторы, когда сзади дети.

— Через пять минут их здесь не будет, — сказал он. — На целых две недели.

Он посмотрел на неё мимолётно, но выразительно. Она кивнула, медленно выпуская дым.

— Ну да. Мама дольше не может. У неё отпуск на две недели. Потом — обратно в школу, в свой кабинет и к соседкам-сплетницам.

Настя замолчала. Пепел упал на её ногу. Она стряхнула его, глядя в окно. Поле. Жёлтое, колышущееся. Над ним — дрожащий воздух.

— Получается, у нас есть всего неделя. Может, чуть больше. — Евгений нажал на поворотник. — Пока они там… а мы тут.

Он говорил без пошлости. Но и без притворной сдержанности. Просто — факт. И в нём было что-то трепетное. Предвкушение.

Настя не ответила. Только провела пальцем по бедру. Потом перевела взгляд на него — внимательный, живой.

— Ты хочешь кого-то?

— Я хочу нас другими. Новыми. Не на замену, а в дополнение. Как будто мы читаем одну книгу, а потом — вдруг появляются новые главы.

Машина свернула с асфальта на гравий. За поворотом показались старые яблони — поникшие, густые, с пыльными листьями. Деревня. Где всё пахнет влажной землёй и молоком, где воздух прохладнее, но всё равно душный.

— Мам, смотри! — закричал один из детей. — Бабушка!

На крыльце стояла она — крепкая, в сарафане, с прямой осанкой. Вокруг — цветы, коврик на верёвке, кот на перилах. Всё — как в детстве. Всё — как якорь. Настоящая жизнь. Без игрушек.

И всё же — у Насти дрожала рука, когда она тушила сигарету. Не от страха. От волнения. Потому что впереди — неделя. Неделя, в которую они должны успеть.