Кто не спрятался, я не виновата.

Велиса Маркер.

– Велиса, ты же понимаешь, что это не допустимо в нашей элитной школе,– кричала на меня директор Ольга Романовна,срываясь на визгливый крик. Её и без того полное лицо, казалось, раздулось до немыслимых размеров, наливаясь багровой яростью.
— Если семья Хомкиных подаст жалобу, ты не просто лишишься места. Я тебя лично... — Тут она осеклась на полуслове, грузно опустившись в глубокое кожаное кресло цвета топлёного молока.
— Продолжайте, Ольга Романовна, — я позволила себе холодную усмешку. — Не смейте себя сдерживать. Пусть сегодня ваш праведный гнев обрушится лишь на мою голову, а не на ваш семейный очаг. Ах, постойте... Точно. Вы же в разводе. Прошу прощения за бестактное напоминание. Что ж, излагайте свою мысль до конца. Вы ведь знаете, что яркая, неконтролируемая агрессия так же губительна для сосудов, как и подавленный гнев. Предлагаю нам обеим сделать глубокий вдох и перейти на более конструктивный тон.
— Как ты смеешь... со мной... так разговаривать?! — прошипела она, задыхаясь от бессильной злобы. — Я напишу такую характеристику, что тебя не возьмут даже уборщицей в привокзальный туалет.
Я лишь тихо рассмеялась.
— Ольга Романовна, вы всё ещё живёте в прошлом веке. Эпоха рекомендательных писем канула в Лету. Сегодня миром правят результаты труда и сарафанное радио.
Лицо директрисы, покрытое алыми пятнами нервного тика, вновь затряслось мелкой дрожью.
— Зря, зря ты бросаешь мне вызов. Ты даже не представляешь, с кем связалась.
— Отчего же? — я бесцеремонно перебила её. — Представляю более чем прекрасно. И поверьте, я осведомлена не только о ваших... делишках. Скандал сейчас не нужен никому. И в первую очередь — вам. А то, что Хомкин получил по заслугам, — это факт. Вы как руководитель обязаны защищать интересы жертвы, а не той стороны, чей кошелёк тяжелее.
— Это же надо было додуматься — ударить по лицу сына главы администрации! Нет, я это так не оставлю!
Ольга Романовна с неожиданным проворством для своей комплекции ткнула пухлым пальцем в кнопку коммутатора.
— Потапову из девятого «В» ко мне! Живо!
В кабинете повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и скрипом ручки: директриса демонстративно погрузилась в подписание каких-то документов. Эти три минуты ожидания тянулись невыносимо долго.
Дверь наконец отворилась с тихим щелчком, и на пороге возникла Ксюша Потапова. В кабинет вошла хрупкая девушка невысокого роста, чья природная красота казалась почти неземной. Густая копна белокурых волос была стянута на затылке в строгий хвост, а белая классическая блузка и тёмно-синяя юбка ниже колен лишь подчёркивали её врождённую скромность и порядочность. Она была из тех редких созданий, что стесняются своей прелести и не умеют ею пользоваться. И это при том, что её отец, Игорь Иванович Потапов, владел едва ли не половиной ресторанной сети в округе. В нашей школе учились дети непростые; большинство кичились своим положением, но некоторые, как Ксюша, словно прилетели с другой планеты — тихие, замкнутые и нерешительные.
Но сегодня именно она преподала урок Глебу Хомкину. По моему совету она обрушила на него увесистый учебник так, что с этого напыщенного индюка вмиг слетела вся спесь. Это не был внезапный срыв или прорвавшаяся плотина терпения. С такими отморозками нужно действовать на опережение — здесь и сейчас. Чтобы впредь у него и мысли не возникло повторить подобное. Он должен бояться.
А бояться он будет по праву. Ведь задирать слабых способны лишь те, кто ещё слабее духом, но искусно маскирует свою никчёмность и находит опору в стае себе подобных особей.
— Ксюша, это правда, что Велиса Викторовна дозволила тебе ударить Глеба Хомкина? — голос директрисы, сухой и бесцветный, разрезал гнетущую тишину кабинета.
Девочка робко подняла на меня свои глаза, полные смятения и затаённой обиды. Я не привыкла к этой удушающей тишине, к выжиданию, когда кто-то другой должен первым нарушить покой. Я не могла молчать.
— Ксюша, говори как есть и ничего не бойся, — мой собственный голос прозвучал неожиданно твёрдо, словно я пыталась влить в неё частичку своей непреклонности. — Ты поступила правильно. Не нужно терпеть подобное.
Мой монолог оборвался на полуслове, словно натянутая струна. В разговор властно вмешалась Ольга Романовна.
— Пусть она сама расскажет, — отчеканила директриса, и в её тоне звякнул лёд.
Ксюша судорожно втянула воздух, набираясь смелости, и быстро протараторила признание. Жаловаться она явно не привыкла, и каждое слово давалось ей с трудом.
— Глеб... он стянул с меня юбку. И я его ударила.
На губах Ольги Романовны заиграла тонкая, презрительная усмешка.
— Ксюша, но это же не равноценные вещи. Он тебе ничего не повредил, даже юбку не порвал. А ты его ударила книгой. У него огромная ссадина и кровоподтёк на глазу. Ты не права!
— Так, стоп, уважаемая Ольга Романовна, — я подалась вперёд, и слова полились из меня раскалённой лавой. — Вы пригласили девушку сюда лишь для того, чтобы добавить ей травм в «кармашек»? Рожа у него заживёт, а вот из памяти такие унижения стираются с невыносимым трудом.
— Велиса, выйди из кабинета, — неожиданно скомандовала директриса.
— Нет. И не подумаю, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Только вместе с Ксюшей.
В этот момент в дверь тихо, но настойчиво постучали. На пороге стояла мать девочки. Это была красивая, безупречно ухоженная женщина лет сорока пяти, но её глаза — потухшие и безжизненные — выдавали глубокую внутреннюю драму.
Ксюша бросилась к матери и разрыдалась.
— Ксюша, Ксюша, девочка моя... Не нужно так переживать, мы всё решим. Мы накажем обидчика, — прошептала Марина Сергеевна, гладя дочь по голове.
И тут произошла потрясающая метаморфоза. Голос Ольги Романовны мгновенно потеплел, стал медовым и сочувствующим. Потрясающая игра одного-единственного актёра на потеху публике.
— Так, пока этот фарс не зашёл слишком далеко, — начала я снова, вклиниваясь в эту фальшивую идиллию, — и пока меня ещё не уволили за неповиновение, скажу прямо, Марина Сергеевна. Глеб Хомкин стащил юбку на глазах у подруг Ксюши. Я в тот момент вошла в класс и увидела эту унизительную картину. Я лично вложила Ксюше в руки книгу и предложила дать ему сдачи. Он смеялся. Он не воспринял это всерьёз. За что и был наказан. Ксюша оказалась сильной девушкой физически. И я думаю, что в следующий раз Глеб и его свита трижды подумают, прежде чем причинить ей вред.
— Спасибо вам... что заступились за мою дочь, — тихо сказала Марина Сергеевна.
И в этот миг я всё поняла. Я увидела в её глазах отражение глаз дочери и осознала: в их семье творилось что-то неладное. Позицию жертвы Ксюша копировала у матери. Даже за фасадом больших денег и безупречного внешнего лоска в их взглядах не было ни внутренней силы, ни живого блеска.
Я не стала дожидаться очередной отповеди от Ольги Романовны. Молча дотронувшись до плеча всё ещё дрожащей Ксюши, я направилась к выходу из этого душного кабинета. Уже за спиной я услышала крик директрисы о том, что со мной она ещё не закончила.
Но я-то с этой школой закончила. Тяжело учить детей, которые не видят в профессии учителя ничего святого и важного. Им не интересны подвиги и ошибки прошлого, потому что они боятся совершать свои собственные и учиться на них. Они привыкли, что за них всё решит папа, мама или их деньги. Им скучно слушать о далёких странах — они уже давно объездили их все с нянями и гувернантками. Что им действительно доставляет извращённое удовольствие, так это охота за слабым в их стаде. Они ищут того, кто уязвимее их самих, и получают низменный кайф от унижения другого человека. Неважно каким способом — главное, чтобы о них говорили.
***
По дороге домой, когда в руках у меня таяло ванильное мороженое для меня и для моей подруги Юльки, с которой мы делим и крышу над головой, и бытовые хлопоты, я поймала себя на горькой мысли. До следующей зарплаты в кармане сиротливо звенели всего четыре тысячи. А сегодняшний инцидент в школе, после которого я осталась без работы, лишь подтвердил очевидное: мне срочно нужно искать новое место. Школьные стены, полные детского гомона и учительских интриг, я решила оставить в прошлом навсегда.
— Что-то ты сегодня рано, — раздался из прихожей знакомый голос, и на пороге возникла Юлька.
Я устало стянула с ног промокшие от весенней слякоти кроссовки и, не поднимая глаз, выдохнула:
— Меня уволили.
И зачем-то цокнула языком.
— Как снова? — возмутилась подруга. Её негодование было таким искренним, словно она до сих пор не могла привыкнуть к тому, что меня вышвыривают с работы с завидной регулярностью. — Что на этот раз?
— Ничего особенного, — я пожала плечами. — Один малолетний мажорчик возомнил себя властелином мира и получил по физиономии.
— Ты его ударила? — ахнула Юлька.
Я усмехнулась, изогнув бровь дугой:
— Ты совсем, что ли? Я так больше не делаю.
Юлька прыснула со смеху. Она знала эту историю.
— Одной ботаничке я просто вручила учебник и сказала: «Бей». Ну она и вырубила его. Шум поднялся до небес. Меня снова выставили провокаторшей, грозились уволить... Но я не стала дожидаться. Сама ушла.
Да, видимо, работа с детьми — это действительно не моё призвание.
— А где же твоё место? — с улыбкой спросила подруга, гремя тарелками на кухне и накрывая на стол к обеду.
— Наверное, на стройке. Прорабом. Должна же мне где-нибудь пригодиться моя медаль по боксу, — мрачно пошутила я.
— Ладно уж, глупости не говори, — отмахнулась она. — Я поговорю со своей начальницей. Может, у нас найдётся для тебя местечко.
— В банке? — я расхохоталась в голос. — Там даже защитных стёкол уже нет. Не хочется, чтобы тебя оттуда выгнали из-за меня.
Юлька налила мне полную тарелку дымящегося борща и кивнула на стул.
В этот момент в коридоре, из глубины сумки, разрывался мой телефон. Я метнулась к нему, как к спасательному кругу.
— Кто там? — крикнула мне вслед Юлька.
— Не знаю, незнакомый номер, — ответила я и приняла вызов.
В трубке зазвучал приятный женский голос:
— Велиса Викторовна?
— Слушаю вас.
На линии повисла секундная тишина.
— Это мама Ксюши Потаповой. Я хочу ещё раз сказать вам спасибо за то, что заступились за мою дочь. Я знаю, что вас уволили...
— Уже? — невольно улыбнулась я в трубку. — Так быстро, даже четырнадцать дней отрабатывать не пришлось. Ну да ладно.
— Вот я и подумала... может быть, вы согласитесь временно поработать у нас?
— У вас? Кем? — удивилась я.
Снова пауза.
— Скажем... репетитором по истории.
Предложение было настолько неожиданным, что я растерялась.
— Но у Ксюши же пятёрка по истории. Она знает её лучше, чем я.
— Я просто понимаю, что из-за нас вы лишились работы. Это временно, пока вы не найдёте что-то постоянное. Как вы на это смотрите?
В этот момент к трубке жадно прилипла Юлька. Она буквально сунула ухо мне под руку, мешая слушать и отчаянно шипя:
— Соглашайся! Соглашайся!
Она прекрасно понимала, что пока я безработная, вся тяжесть квартплаты ляжет на её плечи.
— Хорошо, — робко согласилась я. — Когда начинать?
— Как вам будет удобно, — ответил тихий приятный голос. — Детали обсудим при встрече.
«Детали? Какие ещё детали?» — пронеслось у меня в голове, но вслух я промолчала.
— Если вам будет удобно, то завтра я могу заехать за вами, и мы вместе пообедаем.
— Хорошо, — снова как заворожённая ответила я.
— Договорились. Завтра в двенадцать я буду у вашего дома.
— Хорошо.
Марина Сергеевна положила трубку. Я стояла посреди коридора с телефоном в руках и чувствовала себя совершенно растерянной. Звонок был странным, почти нереальным.
— Вот видишь! Где-то убыло, а где-то прибыло! — радостно воскликнула Юля, возвращаясь к своему борщу.
Меня тоже грела мысль о том, что без денег я не останусь, но на душе почему-то было тревожно и неуютно от этого внезапного поворота судьбы.
***
Ровно в полдень, когда стрелки часов слились в единую линию на циферблате, к моему подъезду бесшумно подкатил ослепительный, цвета ночного неба «Мерседес». За рулём, скрывая половину лица за массивной оправой тёмных очков, сидела мама Ксюши. Я распахнула дверцу и скользнула в прохладное, пахнущее дорогой кожей нутро автомобиля, опустившись на переднее пассажирское кресло.
— Предлагаю пообедать у папы Риццо, — её голос прозвучал мягко, словно бархатный баритон.
Я знала это имя. «Папа Риццо» — храм высокой итальянской кухни, закрытый клуб для избранных, порог которого я никогда не переступала.
— Может, выберем что-то менее претенциозное? Всё-таки я пока без работы, — прямо ответила я, чувствуя, как к щекам приливает краска.
Марина Сергеевна одарила меня сияющей белоснежной улыбкой, но в её безупречном ряду я вдруг заметила предательскую пустоту — кажется, не хватало четвертого зуба. Дефект был почти неуловим и исчезал, стоило ей сомкнуть губы. «Странные эти богачи», — пронеслось у меня в голове.
— Я вас угощаю, — пролепетала она, не отрывая сосредоточенного взгляда от дороги.
Ночью бушевал ливень, и теперь на ней была строгая водолазка с длинными рукавами и струящиеся брюки палаццо. Густые волосы были туго стянуты в конский хвост — идеально гладкие, они отливали холодным глянцевым блеском. В её облике не было ничего лишнего: ни колец на пальцах, ни серёг в ушах. Даже ногти были острижены так коротко, что свободного края почти не было видно.
При всей моей природной общительности здесь, в этом коконе роскоши, я чувствовала себя скованно. Давление богатства ощущалось почти физически.
— Красивая машина. Сами себе купили? — с кривой усмешкой спросила я, заранее зная ответ.
Её это ничуть не смутило.
— Это подарок мужа.
Я скривила гримасу напускного удивления и качнула головой в знак восхищения, хотя внутри всё сжалось от неловкости.
— И что же за повод был?
«Зачем ты это выспрашиваешь?» — тут же одёрнул меня внутренний голос, но любопытство оказалось сильнее благоразумия.
— За измены, — отрезала она строго и посмотрела на меня в упор. Этот взгляд должен был стать ледяной стеной, пресекающей дальнейшие расспросы. Но я была нетактична до мозга костей.
Её холодный тон не возымел на меня никакого действия.
— И сколько же у вас таких... подарков?
На мгновение в салоне повисла тишина, а затем мама Ксюши вдруг рассмеялась — легко и искренне. В этот миг я поняла: «Мы найдём общий язык».
***
Метрдотель с учтивым поклоном проводил нас к заказанному столику, и услужливый официант протянул тяжёлые, в кожаных переплётах, папки меню. Утренний сон, затянувшийся до половины одиннадцатого, оставил во мне лишь лёгкую пустоту, которая теперь грозила перерасти в волчий голод. Я была готова проглотить всё меню целиком, однако остатки приличий заставили меня выбрать лишь тарелку бархатистого грибного крем-супа и классический салат «Цезарь». К моему искреннему изумлению, мама Ксюши попросила принести ей точно такой же набор.
Пока повара колдовали над нашим заказом, Марина Сергеевна нарушила тишину. Её голос прозвучал официально и немного отстранённо:
— Велиса Викторовна.
Я поспешно её прервала. Это церемонное обращение заставляло меня чувствовать себя древней старухой.
— Давайте на «ты», — мягко улыбнулась я, привычно поправляя ударение в своём имени. — Просто Велиса. Ударение на «и».
— У вас очень красивое имя, — с неподдельным восхищением отозвалась она.
— Полное — Велислава, — с гордостью произнесла я.
— Какое редкое и прекрасное имя... — протянула она, и я невольно смутилась от этого комплимента.
Марина Сергеевна чуть подалась вперёд, и её голос стал проникновенным:
— Велислава, я понимаю, что мы виноваты перед вами. Но я хочу сказать вам огромное спасибо за то, что вы заступились за мою дочь. Она совершенно не умеет постоять за себя. Такая ранимая девушка...
Я лишь небрежно махнула рукой, прерывая поток извинений.
— Да хватит уже об этом. Лучше скажите прямо: когда мне приходить к вам или Ксюша будет приезжать ко мне?
Марина Сергеевна понизила голос до заговорщического шёпота и нервно провела рукой по своим и без того туго собранным в пучок волосам:
— Дело в том... мы были бы вам безмерно благодарны, если бы вы на время работы проживали на нашей территории. У нас в доме. О деньгах не беспокойтесь, я всё оплачу.
От удивления я на мгновение потеряла дар речи.
— У вас дома? Но зачем? Это же просто уроки истории, а Ксюша уже не маленький ребёнок.
Ей явно было неловко объяснять свою просьбу. Она продолжала машинально поправлять идеальную причёску.
— Нам так будет удобнее. Мы ни в чём вас не ограничим. Понимаете, у Ксюши совсем нет подруг, да и историю она обожает... Прошу вас, согласитесь хотя бы на время. А если что-то не понравится — вы уйдёте в любой час.
Я тяжело вздохнула. Слова этой холёной женщины, у которой, казалось, было всё для счастья её детей, звучали странно и неискренне. Что-то тёмное и необъяснимое сквозило в этой внезапной настойчивости. И всё же какое-то внутреннее чувство заставило меня кивнуть.
— Хорошо.
Лицо Марины Сергеевны просветлело.
— Отлично! Тогда завтра после школы ждём вас у себя. Водитель сначала заберёт Ксюшу из школы, а потом заедет за вами.
Я лишь молча кивнула в ответ.