Кто скрывается за тьмой?

Глава 20

В небо без крыльев

Самолёт взмыл в воздух мягко, почти ласково. Небо встретило Джессику оттенком стального молока, будто тоже не знало, что чувствовать: светить ли, реветь ли громом. Она сидела у окна, вжата в кресло, с затекшими руками и тяжёлым мешочком в сумке — тремя костями, которые отягощали душу сильнее, чем багаж внизу.

Она не знала, куда летит.
Она знала только — от кого.

И сердце выло. Рвалось наружу.

---

Слёзы лились без остановки. Беззвучно поначалу — тонкой, прозрачной струёй. Потом — всхлипы, дрожь в груди. А через двадцать минут она уже плакала навзрыд, уткнувшись в локоть, стараясь не выдать себя, не напугать стюардессу, не разбудить соседа в другом кресле.

— Я глупая. Наивная. Маленькая глупая мышь.
— Я доверилась. Я влюбилась. Как идиотка…

Слова вспыхивали в голове, как ожоги.
Каждое из них было пощёчиной. Она вытирала слёзы, но они текли снова — будто душа разрывалась от перегруза, как иллюминатор при падении давления.

— Я поверила, что кто-то вроде него может полюбить такую, как я.
— А он? Он просто играл. Тонко, красиво. Как и все…

Она вытащила платок, промокнула глаза.
Бесполезно. Всё бесполезно.

---

И тут — внутренний хриплый звук. Где-то внутри. Где-то под рёбрами.

Пума.
Слабая. Истощённая. Почти неслышимая.

> — Ты оставила нас… Ты оставила её…
— Пантера… больше не с нами… ты… ты позволила ей исчезнуть…

И Пума заскулила. Тихо, жалобно.
Как дитя, потерявшее мать.
Как зверь, брошенный в пустыне.

> — Я не знала… я… я думала, что делаю правильно…
— Ты сбежала, не дерясь.
— Я… не смогла… мне было страшно…

— Я слабая. Я такая слабая…

Она свернулась в кресле, крепче обхватив себя за плечи, и продолжила плакать. Без страха, без стыда, без остатка. Слёзы струились по подбородку, за шиворот, в вырез платья. Она даже не замечала, как дрожит.

В этот момент она ненавидела себя. За доверие. За мягкость. За любовь.

И в то же время — жалела себя, как раненого зверя.

---

В иллюминаторе — только облака.
Молчаливые. Как Пантера.
Та, которая больше не придёт. Не утрёт слёзы хвостом. Не скажет: «Встань и иди».

— Ты сама ушла. Одна.

Мешочек с костями лежал в её рюкзаке, как чужая судьба. Холодный, будто каменный. Но и он — молчал.

> — Мне страшно, — прошептала она в пустоту. — Мне так страшно… я не знаю, что делать…

В ответ — тишина.
И звук мотора, уносящего её в небо без крыльев, без плана, без надежды.

Город, который меня не ждал

Париж встретил её серым небом и тусклым светом фонарей. Он был не праздничным, как на открытках, не романтичным, как в фильмах. Он был пустым. Чужим. И неприветливым.
Как будто сам город знал, что она сбежала. Что она сломалась.

Огромное здание аэропорта скрылось за спиной. На выходе — глухая тишина, промозглый воздух. Лето здесь было не ярким, а застывшим, как будто кто-то положил на мир фильтр одиночества.

Такси долго не было. Когда подъехало — водитель курил, пах как табачный пепел, и ни слова не сказал. Она сунула ему адрес, заранее записанный на бумажке, и села на заднее сиденье, обхватив себя за плечи. Всё внутри ещё сотрясалось от боли.

---

Париж проносился за окнами — грязный, облупленный, с угрюмыми стенами. Стены дышали — не любовью, как в романах, а влажной скукой. Она смотрела на граффити, на выцветшие афиши, на мокрые булыжники. И всё это казалось ненастоящим, как в плохом сне.

Я сбежала… я одна… я больше не знаю, кто я.

---

Отель оказался небольшим, старым, с витиеватыми лестницами и тяжёлым ключом на рецепции. Её номер — третий этаж без лифта.
Маленький, с узкой кроватью, клетчатым покрывалом и видом на каменную стену. Даже окно не открывалось полностью.

Она рухнула на кровать. Просто закрыла глаза и… не заплакала. Не потому что легче — потому что даже на слёзы не было сил.

---

На следующее утро, шатаясь как с похмелья, она вышла в ближайшее кафе — нужно было поесть. Хоть что-нибудь. Хоть кофе.

Села за маленький столик у витрины, уронив подбородок на ладонь.

И тут появился он.

Худой, в красках, с грязной кистью за ухом. В рубашке, испачканной зелёным и синим. С глазами цвета сухой травы и резким акцентом.

— Мадмуазель... вы как утро… но мокрое, — сказал он, широко улыбаясь. — Вы… капля дождя на стекле, oui?

Она не поняла. Нахмурилась.

— I mean… you… sad, yes? But beautiful sad. Like… like when dog dies in film but camera still shows rainbow. Very poetic.

Она моргнула. Хотела встать и уйти. Но не встала.

Он не отошёл. Сел за соседний столик и протянул ей салфетку.
Нарисовал на ней смешную девочку в балетной пачке.

— Look! She dance! Very good, yes?

Она вздохнула.

— У вас… странные метафоры.

— Да, I know, I know, — он кивнул. — My English very… très mauvais. But my smile… international.

Он улыбался, как идиот. И она терпела. Терпела его глупые сравнения, его кривую речь, его дурацкий рисунок.
Потому что в глубине — ей было всё равно.
Потому что если сейчас она уйдёт, то может вообще раствориться в этом городе.

---

— You alone?

Она кивнула.
Он снова что-то сказал — она не поняла. Но в том, как он это сказал, не было жалости. Было тепло. Простой человеческий жест: "Ты жива. И этого пока достаточно."

Она отвела взгляд в окно.

Париж за стеклом всё ещё был чужим.
Но теперь он дышал.