Кто вы, профессор Верещагин?

16 ГЛАВА Аборигены

Голова не просто болела, раскалывалась от пульсирующей боли. Очаг был где-то в районе затылка... Не похмелье и не давление, они ощущаются совсем иначе. А вот так бывает, когда мощно приложишься... или тебя приложат. Как пишут в протоколах: "тупым твердым предметом". Почему именно тупым? Если бы острым, вряд ли я бы вообще очухался.

Глаза открывать не хотелось вообще. Откуда-то всплыла уверенность, что ничего хорошего не увижу. Но пересилил себя и открыл, сила воли плюс характер! Мог бы и не открывать, все равно темно, как в заднице.

На секунду я даже испугался, подумал - ослеп. От удара головой - очень запросто, но нет , слава высшим силам - где-то сзади обнаружился слабенький источник света и тепла. Последнее было актуально. Хрен знает почему я чувствовал себя замерзшим, как цуцик.

Перед глазами танцевали темные круги, мир медленно но верно замедлял вращение. Вслед за ощущением холода пришла память: катакомбы, узкие проходы, сырость, запах плесени… И этот проклятый скользкий камень, на который я наступил.

Вспомнил, как падал в воду. Боль, темнота... А где же я сейчас?

Этот свет значит, что рядом кто-то есть, верно же? Просто так, из ниоткуда, свет с теплом в пещере не возьмутся.

Попытался что-то сказать, позвать, но из горла вырвался лишь хрип. Сверху, в темноте, послышалось шуршание и вроде бы негромкие шаги. Затылок обдало жаром, источник света и тепла приблизился. Я рефлекторно зажмурился, но потом заставил себя снова открыть глаза.

- Да не бойся ты, мил человек, не бойся. Живой ты, слава Богу. А то уж думали, что… - голос был совершенно незнакомый.

С трудом, я повернул голову. Из темноты выплыла лампа - я видел такие музее и на раскопках, но те были в очень плохой степени сохранности, настолько, что зажечь ради эксперимента не получалось.

Прикольная штука, напоминала глиняный полузакрытый чайничек с отверстием для верхнего конца фитиля. Внутри, должно быть, масло или жир. Больная голова сработала как надо и выдала мне название: жирник. Или - каганец.

От жирника взгляд переместился к державшей его руке: крепкая мужская кисть с выступающими венами. Неровные, квадратные ногти с черными полосками, "трауром". Или, как говорила мама - огородом, картошку сажать можно.

Мужчина...точнее, мужик. А еще точнее - ролевик. Судя по детальной проработке костюма, скорее - реконструктор. В очень крутой реплике поддевки, отрезной и сосборенный в талии, застегнутой на одну сторону на крючках. Поверх был привычно наброшен чапан или чуйка из синего сукна. Внизу штаны, наверное - не увидел. Зато бороду рассмотрел: густая, черная, слегка вьющаяся. Она торчала лопатой чуть не с полторы ладони длиной.

Уважаю! Ради игры такое отрастить. Я если несколько дней не бреюсь, становлюсь раздражительным, могу даже матом обругать.

Не сразу я заметил красные, заплывшие глаза.

- Стало быть, ты с небес к нам спустился? - спросил он, уставившись на меня, как на чудо. - Одежа-то твоя, не видано такой! А сапоги… ой, странные сапоги-то. Поди, немецкие али хранцузские? Глянь-ка, бабка, как у него рубаха-от блястит! А портки, портки как бы не из змеиной кожи! Может, он и не с неба, а из-за моря? Как те, что надысь на корабле приехали?

Робко приблизилась женщина... бабкой ее можно было назвать только для игры или в шутку, лет сорока, а то и меньше. Бледная, с тонким, но каким-то замученным лицом. Бухгалтер, что ли, после квартального отчета они как-то так и выглядят.

Ну, значит, правильно решила на ролевку съездить, перезагрузиться. И тоже подготовилась: платок, повязанный так плотно, что из под него не выбивается ни волоска, «сак» - жакетка с небольшими буфами на плечах из тисненого черного плюша, длинная суконная юбка.

Женщина коснулась моей руки, осторожно, как будто опасаясь прикосновения к чему-то чужому. Ее пальцы были худыми и холодными, и я почувствовал, как пробежал по телу мороз.

Что они несут? Заигрались или думают, что я тоже в игре? Какое небо, какой корабль?

- Ты ж, мил человек, не пугайся, - тихонько заговорила женщина, ее голос звучал как ручеек: мягко, успокаивающе, - Мы ж тебе помочь хотим. Отойди от воды, озяб ты, видишь?

Они помогли мне сесть, укутали одеялом и дали глотнуть какой-то крепкой жидкости. Мне показалось, что это водка, но такой горькой и крепкой я никогда не пробовал. От одного глотка "загорелось" горло, и я закашлялся.

- Не спеши, мил человек, - посоветовал мужчина, - Вот, и посиди, отдохни.

Я смотрел на них, пытаясь понять, где я и что происходит.

- Ты речь то понимаешь, или того, немец?

- Понимаю, - пробормотал я, еле ворочая языком, который стал вдруг непослушным и как будто увеличился в размерах, - не немец. И даже не француз.

- Говоришь чудно... Из господ будешь? Может тебя, того, благородием называть надо? Тогда прости великодушно, не знали мы.

Я на полном серьезе задумался, надо ли звать меня "благородием"? До революции так обращались к офицерам в чине от прапорщика до штабс-капитана. По всему выходило, если бы был действующим офицером - вполне можно.

- Зови Антоном...

- Ээээ, а по батюшке-то как будет?

- Васильевич.

- От и хорошо, - закивал мужик, - Антон, стало быть, Васильевич. А я Никита Степаныч, вот супружница моя перед Богом, Ванда. Она тебе поможет. Скидай свою мокрую наскрозь чудную одежу, вытрись как следоват... Хорошо разотрись, чтобы ломоты в костях не случилось. У меня тут порты лишние есть, на случай, если спачкаюсь... Тебе, правда, велики будут, но Ванда веревку даст, подвяжешь. А твое тут не просохнет, хоть как суши!

- Просохнет, - уверенно отозвался я, - отжать хорошо и через четверть часа сухим будет, хоть младенцев пеленай.