Кто вы, профессор Верещагин?

17 ГЛАВА Пропажа

После месяца, проведенного в имении, просыпаться в тишине было странно: не слышно крика петуха, скрипа ворот, голосов со двора, сквозь тонкие летние рамы они доносились до ее тонкого слуха необычайно отчетливо и за этот месяц она узнала массу того, что было ей совершенно не интересно: что истопник частенько выпивает, но свои обязанности блюдет, и поэтому управляющий имением, пожилой Семен Афанасьевич, смотрит на его "художества" сквозь пальцы. Дочка кухарки родила мальчика, муж второй кухарки с кем-то подрался, и, как будто, из-за Маньки... нет, Манька - не корова и не коза, так отчего-то звали личную горничную госпожи, Марию, которую она брала с собой. А как же - кто будет делать ей прически по последней французской моде? Не косу же ей плести? Так и совсем опроститься можно.

В деревне случилось много всякого, один раз жизнь Ксении подверглась серьезной опасности. Но, благодаря заступничеству святой блаженной Ксении Петербургской (образок, оправленный в белое золото, княжна носила не снимая), все закончилось хорошо, герои происшествия пообещали молчать о нем вплоть до дня последней исповеди... можно сказать, гроза счастливо миновала.

И сейчас Ксения блаженно жмурилась, наслаждаясь тишиной и покоем городского особняка и вспоминая хороший, хотя и несколько фривольный сон. Сон - это же не считается, это так... навеяно.

И, право, просватанной невесте было совершенно незачем стыдиться того, что в том сне она танцевала вовсе не с женихом.

Не глядя на часы, по солнцу, чьи лучи тихонько заглядывали в комнату, преодолев нешуточное заграждение из толстых штор, княжна уже поняла, что пора вставать. Завтрак подавали в половине одиннадцатого, а, значит, времени оставалось не так ужи много.

Она сладко потянулась, зашуршала шелковая сорочка - и тут же у кровати тихой тенью возникла Мария с теплой водой для умывания.

В ванной комнате, наполненной ароматом роз и лаванды, Ксения совершала неторопливый ритуал: умывалась, расчесывала свои длинные, пепельного цвета волосы, наносила тонкий слой пудры на кожу. Одевание — это был второй отдельный ритуал, он сопровождался шёпотом шелка и хрустом кружева. Каждое платье, каждое украшение, каждая деталь подчеркивали её статус — наследницы знатного рода.

Единственной наследницы. Если не считать сколько-то юродного племянника Павлика, пригретого в княжеском доме из милости.

Алексей Андреевич, старший брат, гордость рода, сложил голову в одной из турецких кампаний. В память о нем на ковре в кабинете отца висела наградная сабля с витой гравировкой: "За доблесть."

Второго брата унесла тяжелая пневмония.

И замужество Ксении, из дела личного, ну, может быть, немного - семейного, сразу превратилось в важнейшее Дело Рода Трубецких. Третьему сыну Олениных, с которым они "немножко дружили", держались за руки и даже один раз быстро поцеловались в беседке - немедленно отказали от дома. Со всеми положенными политесами, но твердо.

А о том, кто получит руку Ксении и довольно большое приданое, договорился лично папА. Ей полагалось поблагодарить родителя за заботу и дать согласие. Не просто поручиться своим словом, а подписать некий хитрый документ, который делал разрыв помолвки абсолютно невозможным. Ни для одной из сторон.

Обычно так не поступали, хватало устного обещания и объявления о грядущей свадьбе, никто из их круга не отступил бы от данного публично слова, ведь это скандал, а следом, скорее всего - дуэль.

Но в случае с Ксенией поступили иначе... Почему так?

Задумавшись, девушка почти исчезла из мира и в себя ее вернул болезненный укол шпильки. Она вздрогнула.

- Простите, барышня, дурочку криворукую, - Мария постаралась побыстрее закончить прическу, заторопилась и уколола княжну второй раз.

- Да что с тобой такое сегодня? - Ксения была далека от того, чтобы сердиться, но, пожалуй, удивилась.

В большом зеркале она разглядела лицо личной горничной, в деталях: Мария была аккуратно одета и причесана, но красные, натертые глаза выдавали бессонную ночь.

- Что случилось? - спросила Ксения, как она умела, мягко, но так властно, что не подчиниться было совершенно невозможно.

Как была, с гребешком в руках, горничная повалилась на колени. Шпильки посыпались из рук, стуча по паркету.

- Простите великодушно, Ксения Андревна, нечистый попутал, как есть - попутал! - Мария перекрестилась, - казните как хотите, хоть на весь день перед святыми иконами, голыми коленями на гречку - все истерплю...

- А подробнее? - в голосе княжны звякнуло железо.

- Вы же знаете, матушка Ксения Андревна, что сирота я горькая, и если б не Татьяна Дмитриевна, спаси ее Господь, так бы и сгинула я в нищете и голоде, и ангел хранитель бы не спас...

- Не настолько подробно.

Мария мгновенно подобралась. И доложила: кратко и на диво внятно, соображать девчонка умела, за что и была приближена из обычной челяди.

- Татьяна Дмитриевна сильно тревожилась, что за дела такие объявились у вас с учителем Павлушеньки. О чем это вы так часто с ним беседуете, да за закрытыми дверями - и нет ли тут чего непристойного.

Ксения нахмурилась несколько растерянно.

- Отцу все известно. Мы занимаемся физическими опытами и пишем статью в журнал Русского физико-химического общества. Он одобрил.

- Так то батюшка ваш, он человек просвещенных взглядов, - живо возразила Мария. Она быстро собрала все шпильки, не поднимаясь, впрочем, с колен. Значит, не во всем еще покаялась, сделала вывод княжна. И тем же непререкаемым тоном поторопила:

- Дальше что было.

- Упросила Татьяна Дмитриевна меня за вами присматривать, и, если только заподозрю что нехорошее, так тотчас войти, якобы с поручением от нее.

- Вот ведь лиса! - восхитилась и разозлилась Ксения.

- Истинно так, - поддакнула Мария, - а я подумала, что если чего и увижу, так молчать буду. Может, Господь мне за то попеняет, зато вы, барышня, не оставите своей милостью. - приободренная молчанием молодой хозяйки, горничная закончила, - вот вчера делали вы эти ваши опыты, а потом тетрадку - то в стол убрали, как всегда, и на ключ закрыли. Да только Павлуша, неугомонная душа, до тех опытов и до тетрадки той сам не свой. Он шпильку вашу подобрал и долго в замке ковырялся. Я думала - не сладит, так ничего и делать не придется. Ан, сладил!